– Прежде всего я хочу опровергнуть со всею силой убеждения, на какую способен, те обвинения, что выдвинуты против меня. В своей работе я никогда не ставил перед собой столь низкую цель, как желание пощекотать низменные чувства порочных людей. Я всегда серьезно подходил к искусству. А в настоящем случае – серьезнее, чем когда-либо. Я писал эти панно, вдохновляясь искренним и глубоким стремлением показать посредством символических образов одну из величайших трагедий человечества. Это был нелегкий труд, ибо требовалась масштабная композиция. А как вы судите о нем? Выхватываете из картин отдельные куски – как порою, скажем, выхватывают слова из контекста страницы – и по ним судите о целом. Более нелепый, более несправедливый метод оценки трудно себе представить. Если мы пройдемся с вами по Национальной галерее, я берусь набрать из выставленных там шедевров достаточно деталей, которые составят такое целое, что вы будете шокированы до глубины души. При всем моем к вам уважении я, следовательно, вынужден сделать вывод, что человек с обычным, стандартным вкусом, будь то сержант полиции или просто осведомитель, недостаточно компетентен, чтобы судить о такого рода вещах. Возможно, моя работа нелегка для восприятия. Однако существуют критики и художники, которые благодаря своему опыту могут истолковать и правильно оценить то новое, что появляется в живописи. Для подкрепления моих доводов я прошу вызвать мистера Ричарда Глина, выставляющегося в Королевской академии, который находится сейчас здесь, в зале.
Шарп мгновенно вскочил с места.
– Господа судьи, я протестую. Если б мне было дозволено вызвать свидетелей вроде мистера Глина, можете себе представить, какое количество видных лиц я мог бы пригласить для подтверждения моей точки зрения! Но в таком случае слушание дела растянется не на одну неделю.
Судьи подумали, пошептались с секретарем и важно кивнули в знак согласия.
– Мы не можем разрешить вам вызвать мистера Глина, – объявил председатель. – Вызов свидетеля для разбора чисто художественных достоинств вашей работы абсолютно исключен.
– Но как же иначе вы можете судить о произведении искусства? – воскликнул Стефен.
– Дело ведь не в том, является ли ваша работа произведением искусства или нет, – сурово сказал судья: он не любил, когда ему задавали вопросы. – Самая прекрасная в мире картина может быть непристойной.
Потрясенный этим перлом логики, Стефен на минуту утратил дар речи.
– Значит, я не могу вызвать мистера Глина в качестве свидетеля?
– Нет.
Тут из первого ряда галереи поднялась массивная фигура; перегнувшись через перила, вытянув шею, повязанную красным шарфом, воинственно выставив вперед подбородок, человек крикнул:
– Если меня не желают вызывать, то услышать меня, во всяком случае, услышат.
– Замолчите!
– Я замолчу только после того, как выскажусь. По моему глубокому убеждению, эти панно с эстетической точки зрения являются первоклассными произведениями. По реализму и широте показа жизни их можно сравнить с работами Домье. По динамичности и драматизму можно поставить в один ряд с лучшими созданиями Эль Греко. Только вульгарные и грязные душонки могут считать эти вещи безнравственными.
– Пристав, выведите этого человека!
– Я ухожу, – сказал Глин, направляясь к двери. – Если я останусь здесь, то, чего доброго, сам скажу что-нибудь непристойное. – И он вышел.
Шум, вызванный этим гневным обличением, не смолкал несколько минут. Когда он немного утих, председатель, рассердившийся не на шутку, обвел взглядом галерею.
– Если подобное безобразие повторится, я немедленно приговорю виновного к тюремному заключению за неуважение к суду. – Он повернулся к Стефену. – Вы хотите еще что-нибудь сказать?
– Если мне не разрешают вызвать свидетеля для подкрепления моих доводов, мне остается лишь повторить то, что я уже сказал.
– И это все? – Подавляя раздражение, судья снова попытался помочь обвиняемому: – Неужели вы ничего не можете добавить в свою защиту?
– Нет.
Услышав ответ Стефена, Шарп неторопливо поднялся на ноги с таким видом, точно намеревался простоять до конца заседания.
– Разрешите, господа судьи. – Ухватившись одной рукой за лацкан пиджака, он задумчиво потупился, затем резко вскинул голову и устремил взгляд на Стефена. – Вы много тут говорили, но так и не сказали нам, почему вы сочли необходимым поместить на этих панно по меньшей мере шесть совершенно обнаженных фигур, в том числе четыре женские.
– Я сделал это по многим причинам, одной из которых является красота обнаженного человеческого тела.
– Не станете же вы утверждать, что обнаженная фигура непременно должна быть выписана во всех подробностях?
– Если это фигура обнаженная, то она должна быть обнажена.
– Не делайте вид, будто вы меня не понимаете. Разве скромность не требует того, чтобы определенные части тела были всегда прикрыты?
– Если бы это было так, то как мог бы человек мыться в ванне?
Глазки Шарпа сверкнули.
– Неуместный юмор едва ли поможет вам.
