– Я еще не покончил с этой картиной. Здесь, господа судьи, на заднем плане, но достаточно отчетливо – если вы, конечно, в силах на это смотреть – нарисованы три человека: двое мужчин и женщина, которых расстреливает взвод солдат. Это зрелище – и всегда-то неприятное, но порой неизбежное во время войны – в данном случае тем более омерзительно, что три потенциальных трупа также почти наги и прикрыты лишь тряпьем. Настолько наги, что, несмотря на малые их размеры, без труда можно определить, к какому полу принадлежит каждый.
Шарп перевел дух и скромно вытер усы белоснежным носовым платком, точно эти слова могли их загрязнить. Затем он продолжал:
– Но это, господа судьи, еще не все: самое убедительное доказательство вины ответчика находится на вот этом панно. Уже самое состояние, в котором мы его видим, говорит о справедливом возмущении наших граждан. И возмущении вполне законном. – Он зловеще махнул указкой в сторону панно. – Мы отнюдь еще не покончили со всеми непристойностями. Перед нами снова полураздетая женщина. И как же она изображена? В момент, когда представители наших вооруженных сил подступают к ней с безнравственными намерениями. Короче говоря, хоть мне и не хотелось бы произносить это слово, перед нами – изнасилование. Просто трудно поверить, что у нас, в христианской стране, могли изобразить этот непристойный акт, и притом без всяких прикрас, да еще рядом поставить ребенка, который смотрит, как они катаются по земле.
По залу пронесся ропот, и приободренный им Шарп ловко перевел указку на последнее панно.
– Господа судьи, у меня нет ни желания, ни надобности затягивать эту дурно пахнущую демонстрацию. Но бросьте хотя бы беглый взгляд на эту заключительную сатурналию наготы. Посмотрите на бесстыдный, а вернее, постыдный облик этих мужчин и женщин, поднимающихся вроде бы из могил. Посмотрите и, прежде чем отвести глаза, спросите себя, не говорит ли эта омерзительная картина о самой что ни на есть настоящей извращенности?
Шарп положил указку и, ухватившись за лацканы пиджака, выпрямился.
– Господа судьи, совершенно ясно, что все эти картины, с первой и до последней, представляют собой поход против нравственности – порой завуалированный, порой откровенный и наглый, но неизменно дьявольски хитрый. Проистекает ли это от декадентских воззрений, от извращенности, просто от озорства или от порнографических наклонностей ответчика, не мое дело судить. Я лишь повторяю: эти панно не только низкопробны, вульгарны, омерзительны и неприглядны, но они вполне подходят под определение неблагонравных и непристойных, содержащееся в законе. Непристойными называются такие вещи, которые по природе своей способны совратить умы, не подвергавшиеся дотоле аморальному влиянию, как, например, умы наших детей, нашей молодежи, наших жен и матерей. Я полагаю, господа судьи, вы без труда сделаете вывод, что к этим произведениям полностью применим юридический термин «непристойные» и, следовательно, они подлежат уничтожению, дабы не отравлять больше чистый воздух нашего города, а их создатель – наказанию в полную меру закона.
Под одобрительные перешептывания зала, быстро, впрочем, умолкшие, Шарп закончил свою вступительную речь. Затем был вызван сержант, конфисковавший панно, который дал официальное показание о том, как это произошло. Когда он кончил, судья, посовещавшись с секретарем, обратил взгляд на Стефена. Судья – местный церковный староста и отец трех незамужних дочерей – был человек порядочный, честный, щепетильный, справедливый, который, хоть и неукоснительно придерживался процедуры, гордился своею беспристрастностью. Вот и сейчас, почувствовав, что публика настроена против ответчика, он решил отнестись к нему особенно внимательно.
– Насколько я понимаю, у вас нет адвоката и вы намерены вести защиту сами, – благожелательно заметил он.
– Совершенно верно.
Теперь, когда настал его черед, Стефен, спокойно выслушавший ядовитые нападки обвинителя – только мускулы подрагивали на его побелевшем лице, – крепко ухватился за перила, ограждающие скамью подсудимых. Хотя бы ради своих картин, подвергнутых столь несправедливому поруганию, ради того огромного труда, который он вложил в них, он решил произвести на публику возможно более благоприятное впечатление.
– В таком случае я обязан сообщить вам, что вы имеете право под присягой дать показания – и тогда вам разрешается задавать вопросы представителям обвинения – или же, если желаете, можете сделать заявление с места.
– Я буду давать показания, сэр, – сказал Стефен.
Сержант подвел его к месту для свидетелей, и, чувствуя какую-то неприятную сухость в горле, с мучительно бьющимся сердцем Стефен дал присягу и повернулся лицом к судьям.
– Говорите, пожалуйста.
