— Однако, — сказал Петр, — избранностью здесь не пахнет. Я ничего не имею против сегодняшнего президента, он хотя бы образован и интеллигентен. Но, в общем. Но вообще… Кланы воюют за то, кто будет нас ебать. И больше ничего. Тот, кто сильнее, тот, у кого более сильные и образованные слуги. Весь телевизор заполнен именно этим. Проблемы. Русский человек заполнен этим по уши. Он думает, что существует политика, большая политика, и все такое, магическое и сложное. А это — дележ. А товар — это все мы, наши руки и ноги. Наши мозги. Это вся суть нашей цивилизации. Они весь остальной народ считают скотом. Возможно, что это — правильно. Предположим, что так и было придумано первоначально. В этом контексте наши действия более, чем альтернативны.
— Может быть, — ответил я, — откуда мы знаем. Но за границей человека так просто не отъебешь. Я, например, хочу тачку с зарплаты. Пожалуйста. Мой начальник хочет большего — придется ему потерпеть. Спиздить не так-то уж просто. Такова система. А здесь если кто-то чуть чуть поднимается, он тут же себе во все дыры начинает бабло рассовывать. Нет бы поделиться. А потом — во власть. Вот и вся схема. И дело вовсе не в бедности страны. Дело в самих людях. Доллар не растет — цены растут. Работают ведь только дураки. Умные мутят. Наш народ потомок тех, кто гноили друг друга в тюрьмах. Что можно желать? Над нами весь мир смеется.
— Значит, выпьем за революцию, — сказал Петр.
— За революцию! — поддержала Лена Club.
Потом мы смотрели фотографии. Петр придумывал фестивали и всячески панковал, а вся толпа в этом участвовала. Он был двигателем. В какой-то момент времени этот мотор начал самосовершенствоваться, но результатов пока не было.
Возможно, что именно я выступал теперь в качестве проверяющего.
— Когда-нибудь мы победим, — сказала Club.
— И мы все куда-нибудь поедем, — проговорил Петр.
— Да, — согласился я, — в самом конце всегда есть, куда поехать.
— Да. За это и выпьем.
— У революции нет смерти.
— Хочешь сказать, что все революционеры — бессмертны?
— Да. Как же еще?
— Здорово. Я согласен. Это так.
— Это так.
— Свергнем существующий режим.
— Вы себе не представляете, сколько еще впереди!
— Да, впереди немало.
— Немало.
— Мальчики, я вас люблю.
— Надо купить еще вина!
— Вина!
— Вина!
— Выиграем и уедем!
— Именно так и сделаем, — сказал я, — сбежим подальше.
Несколько дней спустя мы сидели на блатхате. Вино лилось рекой. Водка была прозрачна, будто слеза младенца. Я поставил на стол тысячный «Селерон», и этого было достаточно, чтобы погонять в некоторые игры. Зе и Юрий сменяли друг друга за компьютерным столом. Рядом с клавиатурой стоял уверенный стакан. Я накатал двумерную игру в простом редакторе. В этом мире изображался Володя Автоян, идущий из одной страны дураков в другую, ищущий по дороге Гуй. Попадая в виртуальный город, нужно было не на шутку сосредоточиться, чтобы сыграть роль Вовы Автояна — разносчика гуев. Особой динамики в игре не было, зато всех веселили высыпающиеся тут и там маты и лозунги. Был важен контекст, а также постоянные мысли о новизне.
Мы находимся на самом краю времени. Мы его двигаем, это время.
А гуи, они словно мухи из вонючего окна, вылетали и цеплялись.
— Продай игру, — предложил Петр.
— Тебе, что ли?
— Дурак. Вообще. Ты бабки заработаешь. Что мешает?
— Ты говоришь, будто лощеный спортом менеджер.
— Я не люблю менеджеров.
— Знаешь, а мне не нравятся менеджеры по персоналу. Особенно, менеджеры крупных компаний. Однажды мы пошли на собеседование вместе с Женей Семиным, и он не на шутку поиздевался над менеджером.
— Однажды я ходил на собеседование вместе с Демьяном, — проговорил Петр, — это та еще штука была. Он заявил, что он — бос-сяк, а менеджер — тот живет не по понятиям.
— И что, его взяли?
— А как ты думаешь? И что ты думаешь о продаже игры?
— Теперь — ничего.
— А раньше?
— И раньше ничего. Я уже давно, как боюсь.
— Почему?
— Почему, почему. Да, я мог и раньше на «Cyrix» что-нибудь сделать. Хотя игра — это не так уж просто. И для нормального программиста. Я имею в виду время. Нужно много времени, много вдохновения, а также нормальная атмосфера. Одиночка не способен создать игру. Такое может быть только в кино, да и то — не во всяком. Поэтому, я особенно и не парюсь. В жизни можно сделать слишком много движений, от которых не будет никакой пользы.
Блатхата вновь наполнялась. Приходили люди. Это напоминало то, как наряжают новогоднюю елку. Первая, вторая, третья игрушка. Оля «Рабочая» была пьяна и тянулась к людям. Наташа Шелест была готова к переговорам на самом понятном языке. Она желала любви. Звонил телефон, и Вика сообщила мне, что приедет, чтобы вновь заняться любовью, но мне было все равно. Что с ней, что — с кем-то еще. Если раньше меня кормил лишь чистый, охлаждающий душу, страх, то теперь я знал, что революция сильнее, и она может очистить мою совесть.
— Родной, — сказала мне «Рабочая», — какие у тебя планы.
— Знаешь, я определюсь в ближайшие полчаса.
— Давай. Давай.
Понятное дело, что водка намечалась. Я объявил всем, что это дело можно представить на английском.
