А… Ну… Спрашиваеть отець у предцедатиля — Петя, ну как жиж, ты же ть коммунист. А он ему — тише ты, дурак, каже узнают, убьють. Ну, а они и не узналы. Придут, бабы выйдут, каже спрашивают. Приедут, а бабы выйдут и глядять. А те — а молодые есть у вас? А немец смеится. Смеится гад. То жить молодыи. То же ж люди. Воевать-то кому охота было? И на фронт не охота. А на деривни и накормют, и напоют. К нам…. А, мама-то моя выглядывает, стоят два нимца. Молодые. Оба высокие таки. Чернобровые. Белокурые. А наши-то мужики все остались калики, да и те после полей все черные. Як чирты. Но ужо тогда да, все на фронти были, только старые оставались, да калики. Ну, спрашивают, хозяичка, а водка е? Ну что, скажешь что ли, что нет. Конечно е. Ну, была у всех вотка. Чо ж. Жалко, что ли? Оно так же ж и было. А водки взялы, смотрют. Каже дивок видели, то же жь не все дома сидять.
Мы налили водки. Все выпили. Тогда рассказ Ламборджини продолжился. Он был пестрым, хотя и не совсем внятным. Наверное, ей кто-то налил немного раньше. И я чувствовал ее энергию подсознательно — это была затягивающая, отбирающая прорва. Она была стара, и эта прорва уже давно была замшелой. Но этот мох нес в себе новую, невероятную нечистоту, и в ней не разобрался бы и Фрейд. Ворсинки мха задушили бы его. Констатирующая, отбирающая, власть духа, которой не нужны ни образование, ни самообразование.
— Нимцы-то парни молоды, охота тожить на дивок посмотреть, повстричаться. Я…. На поле я пошла, у кукурузу, а он — слидом. Он тот был. Один из тех, кто приходил. А по рузки не говорил, но несколько словей знал. Кажу как тибэ звати?
Ганс, говорит.
Гансом-то его и звали. А второго — Хфридрихом, чи как там по ихниму.
А потом я пришла, а мамка — то смотрит, но молчит. А то, если кто прознаить, что Ваня на фронте, мало ли чего будеть. В Краснодаре коммунистов вышали. Вешали. А мы, станишники, тока радовались. Не, то жить боялись. Каже придуть и нас перевешаэ. Они ж самы кого тока не вешали, а теперя их вешали. А дивки все равно стали с нимцами то в поля ходити. Больше некуда было ходить. Это щас показывают, партизаны были, а мы тогда и словей таких не зналы. Это потома уже кины показывали, про партизанов-то, мы оттудова и узналы, что они были-то, партизане. Може, где они и былы. В Украине, Може, и былы. У нас не было. А каже повешалы всех, сразу. Нимиц уже все знал заранее. А потома он мне и говорить — цмык, цмык. Это по хниму. Я хоть в школе и училась, но тогда что знали — хынды хох — да и все. Всэ. А я поняла, чаго он хочет. Рибята-то молоды, дивок-то давно не трогаы.
Я поихала… Говорю — подвезешь? А Ганс по своему — цмык, цмык. Но понял. Поихали, значить. Смотрю — в полях бабы одни пашуть, немая мужиков. Тики придседатель ходить, палочки все ставит. Потом идет нимцам докладывать — а те чи зарплату хотели начислить, а потом смотрют, что за так работают, чи шо. У Краснодаре нимцив полно было. Как муравьэв. А он едыт, миня обнимает, все смотрют, ничо не говорят. На рынок приихалы — ну, работаить, глажу, рынок. Бабы ходют, ну, и мужики исть. А есть шо в полицыю записалысь. Ходют. З повязками. Бабам чо-то кричат. Те тики водку достают. Тот раз, чтоб никто не видал, выпиль, и усэ. Дальше ходить. Як гузь. Пузо-то впиред выпятил. Ходит. Наглый. Кормют жежь хорошо. Все можно. Нимцы-то своими делами занимаются. Им до наших дила нет. Коммунистов нашли, повесилы. И дило с концом. А простые люди как жилы у колхозе, так и живэ. Хлеб растят. Тики дивкам ни с ким гуляти, они с нимцем гуляют.
А потома наши шли. Ну, думаю, Ваня если узнаит, убье. А Ганс по своему цмыкает — цмык, цмык. Я думала, он хочить минэ в Гирманию-то забрать. А усе усэ. Уезжают нимцы. Засуетились. А Фридрих, видать, Ганса нет, то же жь ко мне, мол, поихалы со мною. Он ужо в миня влюбился, даже добрый быв. Он же жь видел, какие деньги в деревне. Нимцы-то хотели нам марками получку дать, а потом чо то пердумалы. Видют, что мы палочками получку-то получаем, и ничо, никто не возмущается. Кажут, и хер с вами, хай палочки свои и едять. А я говорю Хфридриху — чай мамка меня с тобой не отпустит. Молодая я. А он — цмык, цмык, по-своему хотит сказать, что мол, чиво тебе здесь дилать. Ваши мол придут. Еще больше работать будете. А в Германии, мол, диньги получать будешь. А я хоть б и молода была, поняла… Куды он мине с собой возьмет? Там мужики одни, и он со мной попрется. Да они тики гульки со мной справят, чи шо. А потома Ганс пришел, мол, идэ. Ну, идэм. Он тики бледный. Видно, всэ. Уходють. Они эще думали, что придуть. Ну, на сеновал мене зовет. А я говорю — ну сэ, сэ, Ганс, довольно. Идэ, говорю, прощай. Ну, он минэ обнял, как родную и пошел. А потома наши пришли, я уже всэ — стала Ваньку-то ждать… А щас-то чо, по тилику чо тики не говорят. Как глянишь…
