Дойдя до конца улицы, я обернулась и посмотрела на дом-шар. Стекло походило на пластик. Шведская киногероиня распустила пучок и снова закурила сигарету.
Я сняла скотч, которым была заклеена дверь дома Руайе-Дюма. Мне хотелось проникнуть в тайну этих стекол, которые порой казались неприступнее каменных стен. Я рылась в шкафах, открыла холодильник, по десять раз возвращалась на одно и то же место. Внимательно рассматривала автопортреты Розы, сваленные в углу. Все они были подписаны с обратной стороны черной тушью: Роза Делаж, ее девичья фамилия. Цвета глубокие, осенние. Позади Розы постоянно проступал какой-то неясный силуэт, словно таинственная аура. Роза никогда не была одна на своих портретах. Рядом с ней присутствовала тень. Чем позднее были написаны картины, тем внушительнее становилась тень. Чем позднее были написаны картины, тем больше они меня пугали.
Все соседи вскоре отправились спать. Все, кроме Филомены: она беспокойно металась по дому, переходила из комнаты в комнату, то перекладывала подушку, то зажигала свечу. Время от времени она бросала взгляд в мою сторону. Она напомнила мне мою мать. На публике она могла притвориться безгранично доброй и ласковой, а потом в долю секунды ее лицо менялось. Одного движения брови, незаметного для окружающих, мне хватало, чтобы понять, что она недовольна. Филомена принадлежала к такому же типу, только прикрывалась более благовоспитанной маской: Открытость обязывает.
Наблюдая за ней, я вспоминала давние времена, когда скрытые эмоции разрывали меня изнутри. В годы детства стены были моими друзьями и моим самым страшным кошмаром. Они служили убежищем для моих игр и моих вопросов, но еще они скрывали взрывы бешенства женщины со светло-каштановыми волосами, прятали ее мягкость, ее фигуру, все то, что случайно видишь в приоткрытую дверь, пленительное движение, манящий взгляд в зеркале ванной.
Моя мать была сделана из камня и стекла, из тайны и света. Крошечная точка на радужке светло-карих глаз придавала ей меланхоличный вид. Она напоминала нежную птичку, ее щеки, по контрасту с гладкими скулами, зимой покрывались нежным, почти белым пушком. Мне очень нравилось класть голову ей на колени. Она гладила мои волосы кончиками пальцев, я чувствовала, как краешки ее ногтей вычерчивают линии на коже: ничто меня так не успокаивало. Мы смотрели старое грустное итальянское кино – позже я поняла, что эти определения дублируют друг друга, – классические фильмы, которые она брала напрокат в видеосалоне, и мы вместе плакали над “Пиноккио” или “Дорогой”[6]. Она с вечера готовила мне еду в школу – хлеб, плитку шоколада. Добавляла к этому пакетик сока или молока и укладывала все это в мой рюкзак, потом подготавливала мне идеально отглаженную одежду на завтра. По примеру зажиточных соседей она записала меня в местную музыкальную школу и отвозила туда на машине каждую среду. Я брала уроки фортепиано и скрипки, но не проявляла способностей ни к тому ни к другому. Раз в неделю она приносила мне книги из библиотеки. Мне больше всего нравились детективы, в названиях которых упоминались животные: “Желтый пес”, “Собака Баскервилей”… Мне было десять лет, и я один за другим глотала романы Сименона, Конан Дойла, Мэри Хиггинс Кларк. Я уже тогда мечтала стать следователем, разгадывать загадки, находить преступника или преступников, а еще больше я любила ошибаться, поддаваться на изощренные уловки автора и его манипуляции, идти по указанному им ложному следу. Когда я делилась с матерью своими честолюбивыми замыслами, она неизменно повторяла: “Я все же надеюсь на большее. Если учесть, сколько мы с твоим отцом в тебя вложили, это было бы крайне огорчительно”.
Часто, когда я приносила из школы неважную отметку, она пользовалась этим, чтобы уколоть меня побольнее: “Да, с такими оценками у тебя и вправду выбор будет невелик. Служба в полиции – вполне достойная профессия для тех, кто не блещет умом. Если бы у меня были такие шансы, как у тебя… Интересные занятия, культура, возможность ходить в хорошую школу… Я бы горы свернула. Но ты слишком избалованная. А как иначе? Тебе все подносят на блюдечке…”
Она набрасывалась на отца, но тот, погрузившись в чтение студенческих работ, слушал ее вполуха. “А ты почему ничего ей не скажешь? – возмущалась она. – Если бы нам дали хоть четверть того, что получает она, мы были бы благодарны. Нашим родителям не было до нас никакого дела. Мои только и думали о том, как достроить свою лачугу в Португалии, этаж за этажом. Все их деньги туда уходили. Мы не ездили в отпуск на море, нет, мы все лето торчали дома и подыхали со скуки”.
