Моя мать работала секретарем у врача, кабинет которого находился на другом конце Парижа, за окружной, она начинала рано, заканчивала поздно, проводила долгие часы в пробках, она была задергана и измотана, шеф изводил ее, и она злилась на весь мир, начиная со своих родителей. Она хотела, чтобы я стала более успешной, чем она, временами ее терпение заканчивалось, и мне крепко доставалось. Помню, как однажды в субботу мы с ней поехали в супермаркет, а когда вернулись, я случайно уронила бутылку масла. Моя мать в это время пошла к машине забрать оставшиеся пакеты с покупками. Бутылка разлетелась вдребезги, масло разлилось по всему полу, и я кинулась подбирать осколки и масло, пока она не вернулась. Она только утром вымыла пол. Первым делом она схватила меня, стала таскать за волосы, а потом возить по полу головой. В такие моменты она не слышала, как я кричу, для нее имели значение только ее крики. В глубине души я понимала, что она злится не только на мою неловкость, что ей нужно выпустить пар, ослабить невыносимое давление, успокоить нервы. Я сидела в уголке и плакала, как плачут дети, обливаясь горючими слезами, которые стекали по губам. До конца дня мы не перемолвились ни словом, я не шевелилась, сидела неподвижно, застыв от страха, а она жаловалась отцу на то, что я натворила, и рассказывала об этом всем, кто ей звонил: “Ох уж эти дети, ты знаешь, каково это…”
Ее замечания обижали меня. Я уходила к себе в комнату, усталая и побежденная, утешить меня могли только книги. Мои любимые писатели обнимали меня своими фразами, окутывали своим молчанием, я понимала, что в мире полно мест, похожих на ад, и враждебных земель, но существуют и тихие пристанища, островки тепла, безграничная любовь и верные спутники. Я поздно ложилась спать, меня уносило вдаль воображение детей, гораздо более взрослых, чем я.
Заслышав шаги матери в коридоре, я торопливо гасила лампу у кровати. Чаще всего она заходила ко мне, чтобы поцеловать на ночь, я вдыхала запах ее шеи и думала тогда, что ни одно стихотворение не может быть прекраснее ее аромата. Я на нее не сердилась.
Я много думала об этом. В 2029 году, в первые часы Новой французской революции, я была сторонницей Открытости; моя мать никогда не подняла бы на меня руку, если бы за ней наблюдали. Она была бы защищена от собственной жестокости. Когда я предложила Давиду переехать в Бентам, я как будто хотела взять реванш над своим прошлым.
Сегодня мне показалось, что Филомена пытается совладать с таким же бешенством, жертвой которого когда-то была я. Однако, в отличие от моей матери, у нее не было выбора, ей приходилось сдерживаться… И она хваталась за сигарету.
Когда я уже собиралась уходить, мой взгляд остановился на последней картине. Я ее раньше не заметила. Она стояла на столе Мило. Я ее перевернула. Ее написала не Роза, а ее сестра Ольга Делаж. На полотне стояла дата: 2024 год, это была ранняя работа. Я не знала, что Ольга так хорошо рисует. Меня это потрясло, ее неуклюжие манеры никак не сочетались с таким высоким уровнем живописи. Тем более что на картине был изображен лес – мотив, к которому постоянно возвращалась Роза. Я сфотографировала картину и отправила снимок Нико.
Впервые за многие годы без остановки падал снег. Целый день он напоминал нам об ушедшей в прошлое эпохе стеклянных снежных шаров, которые мы переворачивали много раз, и, сами того не зная, пророчили себе жизнь под прозрачным колпаком.
Нико в белом халате лежал на белых простынях, как полярный медведь на льдине, и вокруг него медленно падали снежинки. Он, как всегда, был один, ночные девушки исчезали с первыми лучами солнца.
Тесса в розовых, расшитых блестками мини-шортах вертелась у стеклянной стены и, наверное, радовалась тому, что может устроить шоу в таких невероятных декорациях. Ее отец еще спал, но она включила музыку на полную громкость и раскачивалась в такт, держа в руке чашку с овсяным молоком. Ее жизнерадостность меня успокаивала. Нередко я ей даже завидовала. Ей помахали пожарные в шапочках, закупленных на средства сайта знакомств “Фаренгейт”: “Ваш вечер будет горячим”. Возможно, проблема заключалась во мне. Возможно, я перешла в другой разряд: в разряд дурех, которые не умеют стареть.
Я спросила, что слышно насчет ее поездки в Штаты.
– Да, нам удалось добиться увольнения месье Бигла. Директриса одобрила наше заявление, в котором мы выразили ему недоверие.
(Каждый раз, когда Тесса рассказывала о лицее, мне казалось, что передо мной выступает депутат Национального собрания. Самодовольный вид дочери взбесил меня, и я ей напомнила, что не Бигл, а директриса запретила отправлять ее в США.)
– Месье Бигл, конечно, тоже в этом поучаствовал. Но ученики проголосовали. Либо я отказалась бы от поездки и смирилась с ущемлением моих прав, либо нам нужно было заменить один из членов уравнения, а именно – его. Так что я еду в мае с мадам Мандзано, учительницей итальянского.
Услышав об учительнице итальянского, я поморщилась.
– А что? В Нью-Йорке много итальянцев, разве нет?
