Пока меня не было, арестовали Лу.
Нико даже не поставил меня в известность, я узнала об этом, когда приехала в комиссариат. Он переслал Буарону файл с информацией об Ольге, полагая, что тот ее арестует. Но, прослушав запись допроса, Буарон сделал вывод, что только у Лу имелся серьезный мотив: отомстить за смерть матери.
Нико рассыпался в извинениях:
– Элен, мне так жаль. Он потребовал представить первые результаты. У меня не было выбора.
– Ты знаешь, Нико, что у трусости есть две причины. Первая – слабодушие, и в этом случае ты меня огорчаешь, вторая – тайное честолюбие, и в этом случае ты меня пугаешь. В обоих случаях мы больше не друзья.
Ровно в эту секунду появился Буарон:
– Дорогая Элен, мы бы с удовольствием арестовали Ольгу. Однако все, что у вас есть на нее, – это микрофлешка, найденная во время незаконного вторжения в ее жилище, и подозрительное поведение, о котором сообщила несовершеннолетняя девочка, привлеченная вами к расследованию, также противозаконно. Я вас предупреждал. Судебный процесс из-за этого мог оказаться под угрозой. У вас есть сутки на то, чтобы освободить кабинет.
Нико не смел поднять на меня глаза. Он действительно все слил. Я ему поаплодировала: “Отлично сработано!”
В ожидании суда Лу находилась в предварительном заключении в женской тюрьме в Одеке. В порыве гнева я пролетела через весь город на велосипеде: мне нужно было с ней поговорить. У меня еще не отобрали бейдж, но ждать осталось недолго. Я знала, что Лу невиновна, по очень простой причине: у нее было алиби, в момент преступления ее не было в Пакстоне. На записях с видеокамер в Сверчках мы видели, что она ушла из фотолаборатории в 17:46. Филомена подняла тревогу в 18:22. За такое короткое время Лу никак не могла убить двух человек, тем более в одиночку, перетащить их тела в парк и закопать, так чтобы ее не заметили соседи.
Женская тюрьма в Одеке представляла собой ультрасовременное кубическое сооружение из прозрачного поликарбоната. В каждой камере был установлен душ, японский туалет с перегородками
На вахте я добилась, чтобы меня пропустили к мадам Новак для допроса. Меня проводила к ней женщина в белом халате. В коридорах пахло хлоркой. Я вошла. Лу в тюремной робе не поднялась с кровати:
– Не хочу, чтобы они глазели на мое лицо.
– Понимаю. А я не хочу, чтобы они читали по моим губам.
Я достала из сумки медицинскую маску и надела ее, прикрыв рот:
– Вот. Я готова.
Лу так и лежала с закрытыми глазами.
– Я знаю, что ты ни в чем не виновата. Но мне нужно, чтобы ты со мной поговорила.
– Они арестовали меня из-за Надира. Когда комиссар Буарон его спросил, он сказал, что я знала про Розу и Ольгу, знала правду о том, кто есть кто на самом деле…
– А ты не знала? В таком случае зачем хотела переехать в Пакстон? Подозрительное совпадение.
– Это не совпадение. Да, я действительно хотела отомстить. Но Ольге. Я напала на след, изучив файлы
– Когда Надир узнал историю сестер Делаж, он мог рассказать ее тебе…
– Мог, но не рассказал. Послушайте, если вы пришли меня обвинять, можете отправляться домой.
Лу поднялась и пошла к двери, чтобы выпроводить меня. Я спросила ее, почему, на ее взгляд, Надир солгал.
– Хотел отомстить. Наверное, узнал, что я встретила другого человека. Со всеми этими стеклянными стенами узнать нетрудно. Надир всегда был очень ревнивым.
Уходя, я заверила ее в том, что не сомневаюсь в ее невиновности. Она показала на стены камеры:
– Но я уже не невиновна. Сами видите.
В тот вечер передача “Презумпция виновности” была посвящена “делу Лу Новак”.
Дело Руайе-Дюма сменило имя. Иллюстрацией к выпуску служила фотография из материалов следствия. Бледная, с темными кругами под глазами, Лу выглядела на ней гораздо хуже, чем в жизни. Зачесанные назад темные волосы придавали непривычную жесткость ее нежному лицу. Нужна была ведьма, чтобы сжечь ее на костре и успокоить общественное мнение.
