Уже вскоре после выхода комиксов начинают появляться пародии и подражания – такие как “Суперкролик” (Super-Rabbit, мультфильм 1943 г.) или “Супердевочка” (Supergirl, комикс 1959 г., сейчас его больше помнят по фильму 1984 г.). В спорте с 1967 г. вводится Суперкубок (Super Bowl). С 1970-х гг. в широкий обиход входит слово суперзвезда (superstar) – вероятно, благодаря вышедшей в 1970 г. рок-опере Эндрю Ллойда Уэббера “Иисус Христос – суперзвезда” (Jesus Christ Superstar), хотя, по некоторым ненадежным сведениям, слово superstar встречалось еще в первой четверти XX в. Это лишь немногие примеры продуктивности приставки super- в английском языке с середины XX в. По-видимому, в это время приставка super- и приобретает обиходное толкование “очень хороший, отличный”. Любопытно, что еще в 1980-е гг. Merriam-Webster, самый авторитетный словарь американского английского, кодифицировал это значение, однако, по мнению составителей словаря, super в значении “хороший” является не приставкой, а прилагательным, и его следует писать отдельно[137]. К тому времени приставка уже перелетела через Атлантику и зажила собственной жизнью в русском языке: не позднее 1989 г. мне довелось услышать в речи своих одноклассников слова наподобие супержвачка.
Вот так приставка super- стала обозначением высшего качества и выражением восторга, а образ Супермена, изначально задуманный как злая карикатура на нацизм, стал олицетворением сил добра и оказался разведен по смыслу с немецким Übermensch. Само слово супермен в качестве нарицательного попало в русский и немецкий языки именно потому, что слова сверхчеловек и Übermensch были перегружены мрачными коннотациями нацизма, которых лишено английское слово. Более того, немцы переводят английское слово superhero “супергерой” как Superheld – то есть корень переведен с английского на немецкий, а приставка остается непереведенной, заимствованной.
Впрочем, немецкая приставка Über- тоже в некотором роде нашла пристанище в английском – в американском английском последней четверти XX в., когда неприятные ассоциации с нацизмом потускнели, она стала шуточной заменой приставки super-, а в наше время дала название известному мобильному приложению для заказов такси[138]. Правда, при этом ей пришлось потерять умляут – английский язык не любит надстрочных знаков.
Думаю, читатели вспомнят и другие примеры заимствованных приставок, восходящих к латыни и греческому: а-, анти-, дис-. Их судьбы не столь причудливы, как судьба приставки супер-, поскольку они чаще всего связаны с интернациональной лексикой греческого и латинского происхождения – книжными терминами из области науки и политики, которые во многих европейских языках похожи. Остановимся лишь на одном любопытном случае, когда выбор заимствованной приставки – что бывает нечасто – в разных языках оказался различным.
Речь идет о слове антиутопия. Вероятно, некоторым из вас известно, что по-английски этот жанр литературы и кино называется dystopia. Англичане не одиноки: по-немецки это слово звучит как Dystopie, по-французски – dystopie, по-фински – dystopia, по-итальянски – distopia. А вот жители Восточной Европы разделились даже в пределах родственных языковых ветвей: для болгар это антиутопия, как и для нас, но для сербов – дистопиjа; по-польски dystopia, но по-словацки antiutópia. Почему так произошло?
Вспомним, что это слово – антоним к утопии, слову, изобретенному Томасом Мором в начале XVI в. Одноименный философский трактат Мора был написан на латыни и после смерти мыслителя переведен на английский его родственником. И в латинском, и в английском текстах название вымышленной идеальной страны выглядит как Utopia. В этом слове несложно выделить греческий корень top- от tópos “место” (ср. топоним, топография). А вот что такое u-? В греческом нет такой приставки; Мор мог иметь в виду либо ou- (отрицательная приставка), либо eu– (приставка со значением “хороший, правильный”). В России принято первое толкование: утопия – “место, которого не существует”. Но соотечественники Мора расходятся в понимании этого слова. Известный социолог и политический философ Джон Стюарт Милль в своей парламентской речи 1868 г. явно толкует u- как греческое eu-:
