– Зачем ты нас привел туда? – уже в экипаже, на пути домой, спросила Лея у Карла Пуливера – спросила, не поднимая глаз. Чувства переполняли ее. Гнев, смятение, непонимание. – Это жестоко…
Бывший циркач отрицательно замотал головой:
– Я не знал, клянусь Богом, Лея…
Давид лишь угрюмо усмехнулся. Г-жа Элизабет не сказала всего – не сказала ему. А он бы рискнул, не пожалел времени, не побоялся: выслушал бы г-жу иллюзионистку. Выслушал бы до конца.
Но только с глазу на глаз.
Этой же ночью мутный поток бессонницы остановил Давида у приоткрытых дверей гостиной. Он зажег свет, но все лампочки в люстре, зашипев и заискрив, погасли друг за другом. Давид переступил порог, решив, что включит торшер у рояля. Он сделал шагов десять, когда услышал совсем рядом, у часов, возню. Давид поспешно отступил. Кербер! В ту же секунду ворон густой тенью сорвался с часов и метнулся в сторону, напугав Давида неожиданным порывом. Как рыба в черные воды, он окунулся во мрак гостиной и пропал в нем. И тут же чахоточный кашель мячиком поскакал по гостиной, а за ним слух Давида резанул неприятный резкий смех.
Будь он кошкой, чувствуя холодок, размышлял Давид, с каким бы наслаждением он разодрал в пух и перья дрянную птицу! Он готов был придумать для нее, сейчас – невидимой, тысячи расправ, когда темнота голосом Кербера заговорила:
Торжествующий смех запрыгал в темноте точно эхо заученных куплетов – язвительно, азартно. Птица захлебывалась этим смехом. Пытаясь угадать, где она прячется, Давид наугад шагнул в темноту – и тут же черная тень, задев его крылом по лицу, метнулась огромной чернильной кляксой и утонула в другой половине гостиной. Вжав голову в плечи, Давид обернулся вслед вихрю и вновь замер от хриплого бормотанья:
Разглядев на столе случайно оставленный бокал, Давид схватил его и с яростью швырнул наугад – на голос. Стекло взорвалось, осколки брызнули в стороны, рассыпавшись мелким звонким дождем. Тишина. Быстро прошагав к приоткрытым дверям, за которыми дремал коридор, Давид выскочил из гостиной.
Поспешно одевшись в своей комнате, вооружившись револьвером, Давид крадучись выбрался из особняка Огастиона Баратрана и в квартале от дома поймал экипаж…
Когда шатер выплыл из-за деревьев, Давид понял, что хотел увидеть на его месте пустую поляну, но сворачивать на полпути он не пожелал.
До шатра оставалось не более двадцати шагов, когда из темноты к Давиду выступили две тени. Левая, вооруженная винтовкой, щелкнув затвором, произнесла:
– Стойте, господин Гедеон. Для начала поднимите руки.
Они знали – и ждали его!
– И ведите себя как ягненок, – добавила вторая тень.
Двое коренастых мужчин в серых костюмах, сапогах и широких кепи вышли на свет. Пока Давида разоружали, он успел отметить: их физиономии оказались так похожи, и так похожи были их отвратительные тонкие усики, что «болваны», как он их сразу окрестил, могли вызвать снисходительный смех. Если бы не внушали жуткий страх – у обоих были бесстрастные лица палачей.
– Прыткий малый, – отвернув полог шатра, усмехнулся рыжеусый конферансье г-жи Элизабет.
Теперь он был не во фраке, а в сером дорожном костюме, высоких кожаных сапогах и перчатках. Лунный свет вскользь коснулся его лица, зацепился за медный кончик загнутого вверх уса, там и остался.
– Моя госпожа ожидает вас, господин Гедеон, – он отодвинул полог шатра. – Прошу.
Не задумываясь, что его ждет, Давид ступил в темноту…
В глубине просторного помещения загорелся светильник. Неяркий свет медленно осветил сцену и опустевшие ряды. Во всю шли сборы. На сцене стояли чемоданы. У правого ее края открывалось огромное зеркало: верно, то самое, в котором (по свидетельству фокусника, приятеля Пуля) горожане могли рассмотреть себя такими, какими вряд ли хотели увидеть.
Впереди колыхнулся материал, и к Давиду вышла г-жа Элизабет. В черном костюме – жакете и брюках, заломленном набок берете, она была экипирована для путешествия.
– Я ждала вас, господин Гедеон.
– Вы помните меня? – спросил Давид. – Несколько лет назад мы разговаривали с вами на Весенней площади?
– Я разговариваю с разными людьми, господин Гедеон.
– Вы были в черном, в том же берете, что и сегодня. И на ваших пальцах было ровно восемь колец, госпожа Элизабет.
