Мы отходим. Я молчу, потому что сказать мне Владу, правда, нечего. А он начинает и говорит довольно долго, спокойно, уверенно и конкретно, при этом тщательно подбирая слова.
— Меня никто не просил приходить сюда и говорить с тобой. Это чтобы ты знал. Просто я не могу смотреть на Андрея. Очень тяжело на него смотреть последнюю неделю, Юр. Может быть, он был неправ. Может быть, нужно было тебе сказать обо всем сразу. Я не буду анализировать. Это его решение. Решение как отца. Твоего отца, который одиннадцать лет за тобой наблюдал в крошечную замочную скважину. Я давно его знаю и видел, как он страдал из-за того, что не мог быть рядом, когда ты рос, когда учился ходить, говорить. Да боже мой! Он мечтал менять твои обоссанные трусы! И вот выпал шанс. Выпал плохо и не так, как ему хотелось бы, но все же. И ты даже представить себе не можешь, как он в миг перекроил свою жизнь. Он хотел быть тебе хорошим отцом, не смотря на все те годы, которые упустил. Упустил не по своей вине. Можешь не верить, Юр, но будь его воля, он бы никогда не оставил тебя. И, черт возьми, парень, ты можешь что угодно думать про геев, можешь ненавидеть их, но Андрей твой отец. Неужели ты ненавидишь своего отца, потому что он просто совершил ошибку? Разве ты сам не совершал ошибок? — он усмехается очень грустно. — Разве мы с тобой не были друзьями? А теперь ты стоишь и нос от меня воротишь. Тот факт, то я тоже гей, помешал бы нам играть в X-box? Тот факт, что твой отец кого-то любит, кроме тебя, мешает теперь тебе любить его? Ладно, Юр, как знаешь. Ты взрослый, можешь взвесить те три года, что вы жили с Андреем, и один маленький факт, который он скрыл. И уж тем более ты в состоянии понять, почему он скрыл это. Не буду тебя задерживать. В любом случае, надеюсь, у тебя все будет хорошо. Если понадобится, ты всегда можешь ко мне обратиться.
Он прощается и быстро уходит. Шагает по тротуару несколько метров, садится в свою машину и срывается с места. То, как резко дергается его «БМВ» выдает то, как сильно он взволнован. Чертов разговор! Чертов Влад! Трясу головой, чтобы прогнать мысли, но они не уходят. В раздевалке я появляюсь совершенно потерянный и даже не слышу смешков, летящих в мою сторону. Слышу только голос тренера:
— Юра, погоди, не переодевайся! Зайди ко мне.
Я сижу за столом, напротив Вячеслава Михайловича, и что-то мне совсем не хорошо от предчувствия, собирающего во рту вяжущим вкусом.
— Я тебя пока в запас переведу, — начинает тренер.
Что? Как в запас?
— Как в запас? — говорю вслух. — Я же самый быстрый форвард!
— Да, Юр, — соглашается он, — но пока ты давай, не высовывайся что ли… А то уже слухи разные поползли. Не хватало еще, чтобы все узнали.
— Что узнали? — вытаращиваю на него глаза и поверить не могу в то, что слышу.
— Сам знаешь, Юр, — ему явно неловко говорить на эту тему. — Когда там с твоим отцом все успокоится, посмотрим.
— Что успокоится? — срываюсь я и опять просто впадаю в бешенство. — Что у него должно успокоиться? Когда? Когда он начнет на телок смотреть что ли?
— Юра, успокойся…
— Да пошли вы все! Все! — кричу. — С вашими вшивыми правилами! С вашим враньем! Не нужен мне ваш сраный футбол! Я сам ухожу! Потому что ничего у нас не успокоится!
Выбегаю из кабинета, хлопнув дверью, и рву на улицу. Пусть подавятся! И без футбола проживу! А у самого — слезы на глазах. Как же они все меня достали! Все до одного! По дороге налетаю на пацана из команды, почти сбиваю его с ног, от чего он звереет, обзывает меня неуклюжим педиком и тут же получает по морде. Следом получаю в ответку и я.
