Иду по улицам. Погода — мерзость. На душе — словно насрали. В голове — запутанный клубок мыслей. Глаз распух, но не очень-то болит — наверное, от холода. Натягиваю шапку почти на самые брови, капюшон, и шатаюсь так от остановки к остановке. Как будто хочу куда-то уехать, но ехать мне некуда. К тете Насте не хочется до дрожи. Надоела ее маленькая квартирка с постоянным запахом еды, ее стремные вытянутые халаты, ее вечно растрепанная прическа, ее глупые нравоучения и лицемерные заявления. Надоело, что она относится ко мне как к ребенку. Я твердо решаю не возвращаться туда. По крайней мере, сегодня. Но уже через три часа руки и ноги коченеют. Я захожу в кафе, выгребаю последние деньги. Мне хватает на большой чайник чая и яичницу. Еще час смело могу кантоваться тут. А потом опять тоска. Ветер въедается в кожу. И никому я не нужен. Даже себе не нужен. Все, все мне врали. Я начинаю перебирать ложь, которой кормили меня с самого детства. Сначала мама с тетей Настей. Насрали мне целый рюкзак камней, огромных валунов, которые я таскал за собой все детство, разрываемый всеми сомнениями и комплексами, что рождаются в голове пацана, растущего без отца. Мои школьные друзья, такие верные, вдруг в один миг сделавшиеся врагами. Товарищи по команде, которые, когда видели Андрея с Владом на матчах, от зависти и восхищения просто дар речи теряли, а потом опустились до тупых оскорблений. И Танька даже, всё ко мне липла, в любви какой-то клялась по пьяни, и вот тебе — «это передается генетически». Откуда только слово такое выучила, дура! А Полина Николаевна вообще хороша. Вмазывала мне про толерантность по отношению к Канарейкину, от одного вида Андрея, наверное, намокала вся, и вдруг посмотри на нее: «Таким нельзя воспитывать детей». Вся ее толерантность сдулась и вылетела через задний проход. Я перебираю так всех, и спотыкаюсь только на одном. На том, кто не соврал, когда это было так нужно. Когда я налетел на него с обвинениями и вопросами, Андрей не стал оправдываться и изворачиваться, хотя мог бы. Что ему стоило сказать: «Юрка, да что за хрень ты несешь! Это все неправда!» И я бы поверил. Скорее всего бы поверил, потому что очень хотел услышать именно это. Но Андрей не стал врать мне открыто, в лицо. Да, он скрывал правду, но не врал, глядя в глаза. Меня передергивает от этой мысли. Мне хочется тут же бежать к нему, в наш дом. Возможно, мне просто хочется закрыться в своей комнате, как в крепости, но и этого желания оказывается вполне достаточно.
Я забегаю на седьмой этаж, открываю дверь своим ключом и вхожу. Стою несколько секунд на пороге в тишине, а когда из комнаты появляется Андрей, облокачиваюсь о стену, как покосившийся фонарный столб. Мы молчим какое-то время и как будто не смотрим друг на друга. Андрей выглядит уставшим и помятым, вымотанным и обесточенным.
— Привет, — наконец произносит он. — Как дела?
— Я из футбола ушел, — отвечаю, не поднимая глаз.
Андрей выдыхает. Потом снова повисает бестолковая пауза.
— Прости меня, — тихо говорит он, — Я не хотел, чтобы так все получилось. Я старался быть хорошим отцом… Видно, не вышло.
Я поднимаю на него глаза, с трудом сдерживая слезы, подбегаю к Андрею и обнимаю его.
— Ты хороший отец! — говорю, уткнувшись ему в плечо. — Самый лучший!
Андрей впивается пальцами в мою куртку, потом как будто отстраняется и кивает на мой синяк на лице.
— Это что?
— Да так, — морщусь, — до свадьбы заживет.
Тут из комнаты выходит Влад. Смотрит на меня так, что я не могу определить, рад он моему возвращению или жутко злится. Он приветственно поднимает руку, потом подходит к Андрею, хлопает его по плечу.
— Я пойду, — говорит тихо, берет с вешалки куртку, надевает ботинки.
Андрей кивает, они жмут друг другу руки, на прощанье Андрей касается ладонью предплечья Влада и тоже похлопывает как будто в знак благодарности.
Когда Влад уходит, я снова обнимаю Андрея.
— От тебя пахнет алкоголем, — говорю, принюхиваясь и пытаясь заглянуть в глаза, — и сигаретами.
Я ни разу не видел, чтобы Андрей курил. Черт, да он и не курил никогда!
— Ты что, куришь?
— Бросил, когда тебя к себе забрал, — отвечает он с какой-то почти невероятной усталостью и морщится одной стороной рта. — Пару дней назад снова начал.
Я отстраняюсь, отступаю на шаг к стене и смотрю теперь в глаза Андрею. Он небритый и очень грустный, но у меня столько вопросов. Они прямо раздирают меня.
— Ты пытался быть нормальным? — говорю и осекаюсь. — Ну, то есть… Я не знаю, как сказать это.
— Да, Юр, — отвечает он. — Любой из нас пытается. Но не работает.
— А мне вообще собирался говорить?
— Не знаю, Юр.
— Ну, если скрывал, значит, признаешь, что это как-то ненормально?
— Это трудный вопрос, — говорит Андрей. — С долгим ответом. Но да, я долго думал, что это ненормально.
— Поэтому и женился на маме? — я шмыгаю и понимаю, что по щеке течет предательская капля, быстрым движением смахиваю ее.
— Да, — отвечает он, и я вижу, что честно.
