Папа полностью

Он вообще жутко напрягается по любому поводу с тех пор, как мы все выяснили и я принял его ориентацию. Я даже сам завел разговор о том, чтобы Влад переехал к нам, но отца это нисколько не расслабило. Он как будто всегда готовится отражать атаку, как будто ждет от меня подвоха, как будто не доверяет. Это тупо, потому что я-то ему полностью доверяю, мне, в самом деле, наплевать, гей он или нет. И даже наплевать уже, что он мне врал столько времени. Я понимаю, что о таком не сильно хочется рассказывать своему сыну-подростку. Да и как ему было это сообщить? В самом начале, когда мама умерла, и он заявился, такой, в голубой рубашке? Как? Прийти и сказать нечто вроде: «Привет, я твой папа, и я такой же голубой, как моя рубашка»? Вряд ли я бы оценил метафору. Или потом, например, после очередного моего классного футбольного матча: «Отлично сыграл, Юр! Поздравляю! Кстати, я гей». Как-то тоже не прокатило бы. Или когда отчитывал меня после бардака, который я устроил дома на свой день рождения? Ага, когда бросал в меня чьим-то лифчиком: «Это не мое, хоть я и гей». Тоже было бы по-идиотски. Для такого откровения нужна особая атмосфера что ли. По крайне мере, какой-то весомый повод, а я еще устроил травлю Канарейкина, чем вообще сделал признание отца почти невозможным. Так что, вышло как вышло. Главное, мы разобрались, и у меня хватило ума простить его, иначе пришлось бы тренировать в себе мужественность борщами тети Насти. Перспективка та еще. К тому же, ни у Андрея, ни у Влада нет недостатка мужественности. Даже сейчас, когда я про них знаю, все высматриваю какие-то черты, которые должны быть, согласно стереотипам, свойственны геям, но не нахожу. То есть, хорошо выглядеть, следить за своим телом, лицом, прической и одеждой — это же не бог весть какие гейские черты. Это же нормально, нет? Хотя все-таки отец многое от меня скрывал, натурально вел двойную жизнь и научился носить маску. Теперь мне предстоит узнать его без недомолвок и кулис.

— Нет, — тяну, — не против. Даже за. Он же переезжает к нам?

— Наверное, — кивает Андрей, — посмотрим.

— На что?

— На то, как пройдет отпуск.

Он что, боится, что мы поругаемся? Да мы с Владом еще большие друзья, чем с ним! Мы столько часов наиграли в FIFA на приставке, что уже сплоченная команда. И кстати, это именно Влад пришел поговорить и сказать мне очень мягко и вежливо, какое я говно, что так взъелся на отца. Никогда, наверное, не забуду его слова: «Разве мы с тобой не были друзьями? А теперь ты стоишь и нос от меня воротишь. Тот факт, то я тоже гей, помешал бы нам играть в X-box?» Взрослый мужик, а пришел говорить со мной на равных. Да я сам к себе никогда так серьезно не относился, как Андрей и Влад. Я еще тогда, во дворе футбольной академии, вспомнил, как много раз думал, вот бы Влад остался у нас ночевать, тогда бы мы могли вообще всю ночь с ним в приставку резаться. И мне стало жутко стыдно, потому что я действительно стоял и воротил от него нос, потому что он оказался не просто другом отца, а его парнем, или как это правильно назвать.

— А что может пойти не так в отпуске? — продолжаю я.

— Посмотрим, Юр.

Андрей, правда, закрылся. Стал таким сдержанным, еще хуже, чем раньше. Как же мне теперь его узнавать.

Первым открытием в натуре моего отца становится то, что он совершенно не переносит полеты. Как ни крути, хочешь — не хочешь, а гомосексуальность в мужчинах ассоциируется в кривом зеркале общественного мнения со слабостями. Это полная чушь, конечно, но, тем не менее, слабости я начинаю искать прежде всего. И вот она, первая — Андрей панически боится летать. Хоть мы и приезжаем в аэропорт сильно впритык, бегом сдаем багаж и спешим к выходу на посадку, он успевает по пути выпить в баре двойную порцию виски, забежать в Duty Free и влить в себя половину купленной там небольшой бутылки. Мне сначала кажется это смешным, но, когда мы пристегиваем ремни, Андрей перестает общаться. Во-первых, он совершенно не опьянел — просто ни в одном глазу. Во-вторых, он нервничает, постоянно выглядывает в иллюминатор и повторяет только: «Почему опять у окна». В-третьих, он буквально зеленеет. Без шуток, у него такой вид, словно его сейчас вывернет, и он на нас никак не реагирует. А когда самолет начинает взлетать, отец вцепляется в подлокотники мертвой хваткой. Я смотрю, как напрягаются его руки, и мне кажется, он к чертовой матери сейчас вырвет эти подлокотники. Когда мы набираем высоту, не многое меняется. Андрей достает бутылку с остатками бурбона и выпивает залпом. Симпатичная сексуальная стюардесса замечает, подходит и очень вежливо, хотя строго говорит:

— Извините, распитие спиртных напитков на борту запрещено.

Андрей делает странный жест рукой с уже пустой бутылкой, который можно интерпретировать как «да ладно вам», так и «да идите вы на фиг».

— Уберите, пожалуйста, бутылку! — уже раздраженно говорит стюардесса и становится совсем не сексуальной.

— Все в порядке, — успокаивает сидящий возле прохода Влад. — Он больше не будет. Видите, алкоголя нет. Извините.