Все оказалось куда хуже, чем я мог себе представить. Все сидели в гостиной перед телевизором и смотрели, как мы с Джоном строим из себя полных идиотов. Я помнил, как мы танцевали под Лу Рида, как брат говорил, что любит меня, и как мы упали. Но дальше, должно быть, я совершенно вырубился, потому что вообще ничего не помню. Оказывается, ди-джей поставил «Brass in Pocket», вещь Pretenders, и мы с Джоном заплясали под нее, при этом кривлялись и скакали, как последние недоумки. Когда дошло до слов «ты меня заметишь, я пущу в ход пальчики» и там прочее, мы все это обыграли, а потом я заорал: «Я пущу в ход задницу!», спустил штаны и выставился в объектив. И вот он, пожалуйста, крупным планом — мой зад, с двумя прыщами на левой половине. Джон жмет на «стоп», и все умирают со смеху.
— Поздравляю, Джимми, ты стал звездой экрана! И показал себя с лучшей стороны.
— Да уж, это на века…
— Джон, давай дальше. А то я зад его не видела! Еще по телеку смотреть не хватало.
— Ты разве ничего не помнишь?
Я помотал головой.
— Слава богу, детей отправили по домам. Да, задница Джимми – это страшней любого фильма ужасов…
Энн Мари… Я забыл про Энн Мари. Ее в тот момент не было, но теперь вот есть эта запись — как быть? Ей ни в коем случае нельзя это видеть. Она вспомнит, что вечеринку снимали, и что я скажу? «Нет, тебе нельзя»? Тогда она точно что-то заподозрит. И дело-то не в том, что я выставил зад — над этим она просто посмеется. Дело вообще во всем. Такая пошлость. Напился как свинья, ползал на карачках, едва ворочал языком — и все это снято на пленку. На вечеринках-то это обычное дело: надираешься в стельку, потом все забываешь — а если и вспоминается чего, то словно в тумане, так что особо не мучаешься, - да и чего мучиться, ведь все были такие.
Но когда тебе двенадцать, а твой отец ведет себя как полный кретин… Я не мог на это смотреть. А всем, похоже, было очень весело. Даже Лиз.
— Что стряслось, Джимми? Чего такой мрачный?
— Он думает, жаль, гример не напудрил попку, а то эти прыщики…
— Не смешно.
— Да брось ты, капля клерасила — их как ветром сдует.
— Не смешно.
— Где ты посеял чувство юмора? Парень, ты упился в дым. Все упились.
— Отвратительно все это.
— Ладно тебе, мы все пьем и ведем себя как придурки. С тобой бывало и не такое. И со мной, кстати, тоже.
— Но на пленке - это другое дело.
— Слушай, по каналу «Скай» эту пленку никто не крутит.
— Если бы Энн Мари осталась дома, она бы это увидела.
— Она могла увидеть весь этот номер еще вчера, если бы ушла чуть позже.
— Не напоминай. Меня уже тошнит.
— Это желудок отходит после вчерашнего. Завтра будешь как огурчик.
Я встал с дивана.
— Не могу поверить. Вы так себя ведете, будто ничего не случилось.
Я нажал на кнопку и вынул кассету. Подержал ее в руке.
— Кассета одна?
— Пока одна. Питер сделает еще парочку, но он отдал мне исходник, чтоб мы посмотрели прямо сегодня.
На каминной полке лежали ножницы. Я вскрыл кассету, вытащил пленку — длинная черная лента с шуршанием упала на пол, - взял ножницы и начал ее резать.
Джон вскочил и попытался выхватить у меня пленку, но было поздно. Я поднял пленку над головой, и он стал выкручивать мне руку.
— Джон, осторожнее: ножницы!
Триша пыталась его оттащить. Лиз, опешив, смотрела на нас.
— Ты что, черт возьми, делаешь? Это моя пленка, моя.
— Не хочу, чтобы моя девочка меня видела таким. Пусть никто никогда больше это не видит.
Я оттолкнул его и снова стал резать, вытягивать пленку и резать, пока не искромсал на кусочки.
Джон сидел на полу. Триша обнимала его одной рукой.
— Идем, Джон, идем.
— Джон, прости ради бога. Триша, я не знаю, какая муха его укусила.
— Ничего. Потом поговорим.
Лиз проводила их до двери, а я побрел в кухню и выкинул остатки пленки в мусорное ведро. Потом пришла Лиз.
— Что все это значит?
Она не сердилась, просто недоумевала, но говорить я не мог.
— Пойду подышу свежим воздухом.
— Джимми, осторожнее…
— Я в порядке. Просто пойду прогуляюсь. Скоро вернусь. Пока.
Сперва я шел куда глаза глядят. Как в тумане. Опустив голову, смотрел на серый, мокрый асфальт под ногами, на размытые огни машин, проносившихся мимо. Шагал по Мэрихилл-Роуд мимо пабов, из которых доносились голоса и смех, — они словно затягивали, приглашали войти. Но как раз спиртное виной тому, что я натворил. Пленку-то я уничтожил, больше никто ее не увидит, но из собственной головы ничего не выкинешь. Все возникало в моей памяти снова и снова, и, наконец, я остановился и обхватил голову руками, словно хотел выдавить эти мысли оттуда. Так и стоял, прислонившись к стене. Какая-то старушка подошла ко мне и тронула за руку.
— Тебе плохо, сынок?
— Нет, все нормально.
— Точно? Тебе лучше бы домой.
— И то верно.
Домой. Но я не могу вернуться домой, к Лиз – не знаю, что ей сказать. Она, конечно, спросит про видео, спросит, в чем дело, может, станет на сторону Джона. Чего я никак не пойму — почему все ведут себя так, будто ничего не случилось, будто это обычное дело? Нет, вернуться не могу. Я зашагал по дороге в город. И где-то в глубине души я, наверное, знал, что приду в Центр.