Напившись какао, натанцевавшись вальса и египетского танго, потом достав из холодильника мороженое и творожные колечки, которые мама припасла на завтрак, мы с папой поняли, что хандра измотана, буквально еле дышит, но не сдаётся.
Стоило стихнуть звуку папиного голоса, мне на глаза наворачивались, словно тучи на небо, слёзы, начинал дрожать подбородок и всё вокруг темнело и скисало, как сметана в борще.
«Что же делать?» — спросила я папу.
Папа решительным движением открыл крышку фортепиано и ударил по клавишам, будто по рёбрам моей хандры. «Скорее хватай флакончик с мыльными пузырями, твоя очередь мне подыгрывать!» — крикнул он. Музыка полилась такая весёлая и беззаботная, что даже творожные колечки на столе, кажется, заулыбались. Папа подпрыгивал, вскидывал плечи, присвистывал, бил ногой по педали и подмигивал мне, бормоча что-то под нос в такт мелодии. Звуки взлетали над фортепьяно, кружились вокруг меня, под потолком вокруг люстры, переливались в хрустальных плафонах и отражались от окон.
Это был джаз мыльных пузырей! С каждым лопнувшим мыльным зеркальцем грусти и тоски во мне становилось всё меньше и меньше, и с последними нотами и пузырями желание плакать совсем пропало.
Хандра была повержена!
(И немного залит мыльной водой пол).
За несколько дней борьбы с моей хандрой у папы накопилась целая стопка газет с объявлениями о поиске сотрудников.
У папы не было аллергии на мёд и апельсины, и кости, кажется, были прочные, он любил трамваи и не смеялся от колючих носков, но ни одно из объявлений ему не подходило.
Я жевала уже третий карандаш, пытаясь написать сочинение, когда папа зашёл в комнату. Сочинение «Кем я хочу стать, когда вырасту» давалось непросто: хотелось быть и балериной, и артисткой цирка, и математиком в научном институте, и кондитером в кофейне в соседнем доме.
— Папа, — повернулась я к разбирающему мои игрушки и книжки на полке папе, — а зачем тебе искать работу? Пиратского золота у нас много, ты уже стольким стал, вырос и теперь можешь делать то, что хочешь.
Папа — усатый, густобровый, у него даже лысина была доброй — улыбнулся. Мы присели на диван.
— Дело не только в золоте и деньгах. — Он обнял меня. — Мне важно быть полезным.
Я представила, что у папы есть режиссёрский стул, на котором написано «Полезный человек», и тут же захотела стать режиссёром. А потом всё же артисткой цирка и кондитером… А потом — писателем книжек, у которого есть почти такой же, как у папы, режиссёрский стул.
Папины слова так вдохновили меня, что я сбегала в гостиную за газетами, договорилась с папой, что быстро допишу сочинение, а потом мы с ним ещё раз поищем ему работу.
Скоро газета забасила и зашуршала следующими объявлениями:
Ничего не подходило.
Но на следующее утро в свежей газете мы нашли сразу два объявления, авторы которых точно искали моего папу:
и
Глаза у папы сияли, когда он в пятый раз перечитывал этот номер газеты: он мечтал быть преподавателем! Он мечтал быть композитором! Он так любил музыку: своё фортепиано, ноты, этюды, вальсы, джазы, эфиры по радио — и маму, которая иногда ему подпевала. С нетерпением папа ждал девяти утра, чтобы взять в руки телефон и позвонить.
