Я убежала в школу. А вечером мама рассказала мне, что в девять никто не подошёл к телефону. Папа сделал две попытки дозвониться до военного училища и киностудии и решил дождаться десяти.
В десять телефон всё так же одиноко гудел, будто волнами, омывая гудками кинопавильоны и казармы.
То же случилось в одиннадцать, двенадцать и час дня.
Весь вечер, через каждые пять минут, папа звонил и звонил. Я предложила ему дежурить у телефона по очереди, но он был так взволнован, расстроен и рассержен, что не слышал меня. Мне казалось, что наш столик с телефоном в коридоре превратился в маяк, выпускающий луч света далеко в море, и вот мы с папой по очереди забираемся на самый верх маяка, где дует ветер, шумят волны, то слева, то справа обрушиваются потоки дождя, но мы всё равно снимаем трубку и звоним, звоним, звоним…
Всю ночь папа не спал, а утром сел за фортепиано и заиграл какую-то невероятную, хрустальную музыку. Музыка сияла и переливалась лучами, парила над комнатой, плавала над кроватями и столом — очень чистая, прозрачная, лёгкая. А потом вдруг упала на пол — даже не на пол квартиры, а с десятого этажа, разлетелась осколками, рассыпалась и затихла.
Обычно по субботам мама варила папину любимую манную кашу. Перламутровая, словно ракушка из моря, она переливалась в тарелке, и, как цветные жемчужины, в ней сияли капли варенья.
Мама варила манную кашу без комочков, очень сладкую, густую, но не обжигающую язык и губы. Папа обводил взглядом кухню, посылал маме
Наутро после войны с молчащими телефонами и хрустальной музыкой папа отказался есть даже манную кашу. Волосы его взъерошились, усы распушились, глаза покраснели, а руки дрожали, как на морозе. За окном снегом и ветром хрустела зима. Мама спросила, не заболел ли папа. Он отрицательно качал головой: «Пишу». И действительно: словно снег, вокруг кровати, кресла и по всей гостиной валялись нотные тетради, листы, клочки бумаги — все в значках, иероглифах и нотах. Папа всю ночь сочинял музыку.
Кашу есть не хотелось и мне. Мама расстроилась, что никто в доме не ценит её заботу, и ушла к сестре, тёте Тане, пересаживать на балконе цветы. Мы с папой забились в разные углы квартиры: папа черкал карандашом по бумаге, я придумывала план, как ему помочь.
В голове крутились газеты, телефоны, поиск адресов киностудии и военного училища. Я пару раз вставала и безрезультатно набирала номера из объявлений. «Как им не стыдно, — думала я. — Зачем давать объявление и не брать трубку?»
А папа всё сочинял.
Вдруг, как молния или школьный звонок, в моей голове мелькнула, зазвенела идея.
Объявления! Там перепутали номера! Сейчас я пойду в редакцию газеты и найду настоящие номера киностудии и училища.
Схватив со стола газету, натянув ботинки и пальто, я выбежала на улицу и полетела в сторону Центрального телеграфа. У массивных дубовых дверей развернула последнюю страницу, чтобы убедиться, туда ли пришла. Адрес был верный.
Тётенька в будке у входа ласково спросила меня, как зовут мою маму. Я попросила подсказать, где отдел объявлений. Тётенька проводила меня по узким серым коридорам в маленькую комнату на третьем этаже.
В квадратной комнате с крашеными стенами, очень неуютной, пахло кофе, женскими духами, горячими батареями и корвалолом. За столами с телефонами и блокнотами сидели абсолютно одинаковые женщины с пышными причёсками и широкими плечами пиджаков.
«Тебе кого?» — спросила одна из них. От смущения я смогла лишь положить на стол газету и ткнуть пальцем в объявления, обведённые карандашом: «Номер неверный».
Тётеньки обступили меня и начали сверять что-то в своих книгах, блокнотах, записях и других газетах. Я рассказывала им долгую историю папы: как он работал водителем на съёмках кино, потом — на другой киностудии (про русалку говорить было нельзя); что он немного был военным, как чуть не уехал от нас, а потом выполнял секретное задание и помог найти пропажу четырём пожилым людям…
Мой рассказ всех очень растрогал и взволновал. Одна дама сказала, что «мои» объявления прислали по почте, другая — что авторы звонили по телефону и диктовали текст, а третья — что руководитель училища пришёл к ним сам, прямо как я сейчас, а директор киностудии прислал помощника.
Номера путались, цифры прыгали одна на другую, словно ноты в папиных тетрадях, моя голова закружилась, перед глазами всё завертелось. Вдруг женщины затихли и заулыбались:
— Милая, а если папа хочет стать учителем музыки или композитором, почему бы ему самому не дать объявление в газету?
Всю следующую неделю я прятала от папы газеты. Вернее, сперва просматривала раздел объявлений — нет ли там объявления о папе, и только потом выдавала ему проверенный номер.
