В тёмном кабинете, надев белый халат и медицинскую шапочку, которая прятала лысину, новый сотрудник ИИ (мой папа!) указкой показывал добровольцам, как правильно стоять в кабинке с лимонно-жёлтым светом внутри. Пахло спиртом, из двух стареньких пыльных колонок доносилась музыка. Это был десятый вальс Шопена или, простите, фортепианная пьеса «К Элизе» Бетховена. Посетители прижимались грудью к стальной пластине, будто во время рентгена, и должны были глубоко дышать.
Папа говорил, что порой, стоило ему включить Бетховена, Моцарта или Вивальди, из некоторых пациентов раздавались жалобные жабьи вздохи…
Но что может заставить вас искать в себе внутреннюю жабу? Вы не поверите, жизнь с жабой внутри может быть ужасна. Кроме непереносимости музыки жабы вызывают ворчливость, икоту, отвращение к голосам, головокружение при виде музыкальных инструментов, вздутие живота от литературы, серый цвет лица в музеях и другие неприятные состояния.
Теперь на уроках в школе я внимательно следила за одноклассниками: выбегает ли кто-то из класса, когда Татьяна Петровна, учительница музыки, начинает играть вальс? Икают ли ученики на задних партах, когда на внеклассном чтении читают наизусть стихи? Кто ворчит себе под нос на литературе? И отпрашиваются ли с уроков, чтобы не идти в галерею или на концерт?
А как вы думаете, у вас есть внутренняя жаба?
Мой папа совсем не умел и не умеет врать. Если вдруг ему нужно было сказать неправду или умолчать часть ответа на вопрос, он начинал нервно стучать пальцами по столу, словно по клавишам фортепиано, качать носком тапочка, от чего тот падал на пол, краснеть, отводить взгляд и смотреть на часы.
Как-то раз мама сварила гречневую лапшу с курино-луковыми фрикадельками. Папа набрал полный рот супа, но вдруг убежал — вместе с экспериментальным бульоном — в туалет. Мама с тревогой спросила его, что случилось, но он лишь качал головой и повторял, что с ним случился приступ внезапной аллергии. В которую, кажется, даже он сам не верил.
Мы собирались с мамой идти за новыми танцевальными туфлями (из старых я почти выросла, да и блёстки на них уже облетели, как листья в октябре, хотя был только май), когда папа вернулся с работы подозрительно рано. Вид у него был уставший и даже какой-то серый. В шутку квакнув, мама спросила папу, что в институте делают с жабами, найденными внутри пациентов?
Папа посмотрел ей в глаза очень серьёзно и открыл портфель. А там — в банке — сидела жаба. Я подпрыгнула и спряталась за маму, а мама закрыла рот рукой и взволновано посмотрела на папу.
«Ты… решил взять сегодня работу на дом?»
Папа бережно достал из портфеля банку с жабой и пошёл с ней в зал, к фортепиано. Бессильно упав на табуретку перед инструментом, он повернулся к нам и сказал: «Я целую неделю включал посетителям Исследовательского института записи классических симфоний, балетов, вальсов, опер, арий… Звук был, знаете, довольно плохой, так как в ИИ не меняли музыкальное оборудование лет тридцать. Да и пластинки стёрлись — я бы сказал, каждое произведение теперь играет не целый оркестр, а его треть. И вот приходили ко мне несчастные, уставшие от икоты и кваканья пациенты, а я им включаю ноктюрн!
И стою с указкой в смешной белой шапочке, как хирург, и слушаю, как иголка проигрывателя скачет по пластинке и какой плохой у колонок всё же звук. И сам чуть не плачу.
День слушаю музыку и кваканье, два, три… Потом наконец спрашиваю у руководства: а что же вы делаете с пациентами, когда находите в них жаб? А те мне говорят: мы ставим специальные распорки в рот пациентам и (
А если жабы не могу выбраться из человека сами… их усыпляют».
Папа открыл банку и аккуратно достал из неё жабу. Серая, даже немного чёрная, толстая, словно съела все ватрушки в столовой, но с внимательными и очень умными глазами, жаба сидела у папы на руке.
Она осматривала комнату, словно иностранный турист залы музея, и на секунду мне показалось, что у неё на лапке блеснули часы… Да она на часы посматривает! Может, она сейчас ещё и фотоаппарат достанет? Или блокнот? Пока я думала об этом, жаба, кажется, подмигнула мне.
Подняв крышку фортепьяно, папа опустил жабу на клавиши. Жаба сделала глубокий вдох полной, пупырчатой грудью и вдруг — вдруг запрыгала по клавишам, очень быстро и ловко. По квартире полилась тихая, водянистая, прохладная и чистая музыка, которой я раньше не слышала. Одним глазом жаба косилась на папу, другим, кажется на меня, и очень старалась.
Очарованные, мы с мамой припали к фортепиано с двух сторон и с открытыми ртами наблюдали за виртуозной игрой амфибии, а она буквально летала над инструментом и иногда радостно вздыхала.
Вы не верите, конечно, но это было волшебно! Мы будто оказались в сказочном лесу, в тени деревьев, и вместе с ветром до нас доносились звуки фортепиано.
