Алая дама, правда, производила впечатление вулкана подуспокоившегося под толстым слоем пепла (в нашем мире я бы дал ей лет 50). Но внутренняя сила из нее так и перла. А массивное ожерелье (у нас бы я сказал "из слоновой кости", а тут — кто знает, чьи зубы пошли на это украшение?) наводило на мысль об универсальности культурных проявлений в разных мирах.
Первым делом она представилась, ткнув себя щепотью в лоб (словно собралась перекреститься, да раздумала) и произнесла:
— Лиина.
Конечно, сие действие могло означать и приветствие, и пожелание приятного дня, и вообще что угодно. Но я предпочел думать, что гостья (вернее, хозяйка, по крайней мере, хозяйка положения) назвала свое имя. Или титул. Или иную форму обращения, которую следовало применять по отношению к ней. Поэтому я указал на нее рукой, повторил "Лиина", затем коснулся щепотью собственного лба и повторно представился:
— Дмитрий.
Юлька, естественно, крутилась рядом, поэтому пришлось представить и ее. Лиина мазнула по ней не слишком внимательным взглядом, потом словно встрепенулась и посмотрела уже куда более сосредоточенно. Дочь, надо сказать, терпеть не может, когда ее пристально рассматривают, и с пол-оборота устраивает по этому поводу легкий скандальчик. Поэтому дома ее, например, очень непросто сфотографировать или приодеть во что-то новое. Но тут она взбрыкивать не стала и лишь пристально уставилась в ответ. Две дамы таращились друг на друга недолго, но, кажется, остались взаимно довольны осмотром. Юлька решила не ершиться и допустить Лиину в "ближний круг".
Последняя, как оказалась, пришла с весьма грандиозной целью — обучить нас языку.
Но по порядку.
Выяснилось, что столы в местной культуре таки известны. Один из сундуков путем не слишком понятных манипуляций был превращен в столь желанный мне предмет мебели. Лиина выдвинула сундук в центр комнаты — причем тот подался легко, словно на колесиках, хотя таковых видно не было — а затем надавила на центр крышки, и та разложилась в столешницу, вчетверо превосходящую первоначальную площадь. Дома я навидался всяких мебельных трансформеров, но принцип этой штуковины так и остался для меня тайной.
На столешницу лег изрядных размеров лист бумаги (так и хочется сказать "ватмана", хотя вряд ли местные знали эту фамилию), извлеченный из недр все того же сундука. И пять… скажем так, принадлежностей для письма. Более всего они напоминали…фломастеры. Во всяком случае, след на бумаге оставлял "носик" из какого-то волокнистого вещества, линия получалась не слишком тонкой, а после применения "писало" следовало закрывать колпачком. Лиина пользовалась, в основном, коричневым фломастером (вероятно, тут это был основной цвет для рукописных сообщений, как у нас синий), иногда помогая себе темно-серым, изумрудно-зеленым, голубым и, в исключительных случаях, рубиново-красным. Я обратил внимание, что все цвета были удивительно чистыми и однородными, словно в спектроскопе, только что не светились.
А рисовала Лиина просто здорово. Сперва изобразила портрет вашего покорного слуги. Потом рядом появилась Юлькина физиономия. Затем сама художница — в несколько меньшем масштабе, примерно по пояс. Ну а потом начались вообще чудеса — под руководством гостьи рисунки задвигались. Нам показали самый настоящий мультик в стиле символизма. Моя голова (к счастью, та, которая на бумаге) раскрылась, как шкаф, и нарисованная Лиина что-то стала туда напихивать. Что именно это было, я, как ни старался, разглядеть не сумел. Тогда рисунок разъятой головы вырос, заполнив почти весь ватман. Первым делом внутри появился схематически, но вполне узнаваемо изображенный велосипед.
— Вилсипед, — проговорила Лиина, почти дословно воспроизведя произношение гнома-автовладельца.
Затем явилась ее собственное изображение.
— Лиина, — последовал краткий комментарий.
Далее она изобразила — буквально в несколько штрихов — сундук-стол, за которым мы все сидели. Я узнал, что на местном наречии он зовется "скирин", и даже сумел повторить это слово, ткнув для убедительности пальцем в столешницу. Лиина просияла, но я по-прежнему никак не мог взять в толк, при чем тут моя раскрытая башка. Недоумение не укрылось от госпожи мультипликаторши. Она еще раз воспроизвела на бумаге то же действие по трепанации черепа и набивания его разными предметами, сопровождая сей процесс некими репликами и пантомимой, из которой должно было быть понятно, что сие действие будет совершать именно она.
— Пап, по-моему, она предлагает вложить тебе в голову словарь с картинками, — вдруг выдала дочь.
— С чего ты взяла?
