Его мы провели не менее прекрасно — в основном, мечтая вслух. Пока Юлька была рядом, я загнал в самый дальний угол мозга (вот такой он у меня угловатый) все свои тревоги и с удовольствием подыгрывал ей в любых ребячествах и дурачествах. Мы даже устроили бой на местных аналогах подушек! А потом дочка всласть порисовала. И попросила меня за недельку, пока ее не будет, изложить на бумаге не только очередной кусок математики, но и что-нибудь художественное. Книжку какую-нибудь попытаться по памяти записать, хотя бы вкратце. А то она, мол, без литературы пропадает. Внутренне я обозвал себя телятиной: мог бы и сам догадаться. А вслух пообещал что-нибудь набросать. Все же память на тексты у меня неплохая, а прочел я в свое время кучу всякой всячины. Конечно, "Войну и мир" не воспроизведу, а вот какие-нибудь фантастические рассказы, где главное — сюжет, изложу запросто. Благо наследники Саймака с Хайнлайном вряд ли до меня доберутся, чтобы покарать за нарушение авторских прав.
Вдохновленная успехом, Юльхен тут же потребовала, чтобы я немедленно рассказал вслух что-нибудь эдакое. Я для виду покочевряжился, а потом выдал краткую версию "Почти как люди" Саймака. И только в середине повествования вспомнил, что когда-то мне шестилетнему эту же вещь пересказывала мама, когда я затребовал сказку, сидя в очереди в поликлинику. Преемственность поколений, понимаешь.
А утром она уехала…
И я снова остался один…
Саймак больше, как на грех, не вспоминался. И Хайнлайн не вспоминался. И даже читанные-перечитанные Стругацкие вылетели из головы один за другим. Но я наступил на горло собственной хандре и резво взялся за формулы сокращенного умножения. Разность квадратов и квадрат суммы всплыли в памяти сами собой, с разностью кубов пришлось повозиться, а потом пошла тригонометрия. В школе я ее никак не мог выучить толком, вечно путал сумму синусов с синусом суммы, писал формулы на листочках, обложках тетрадок и даже крышке пенала. А тут вот всплыло в памяти, и я быстренько вывалил всю эту премудрость на бумагу, пока она не утонула обратно. Успел, записал, назвал себя вслух молодцом и как раз подумал, что имею право на перерыв, когда в дверь постучали. С такой силой стучать мог только один из моих немногочисленных местных знакомых. Который низенького роста и с бородой.
— Привет, Бержи! — сказал я по-русски.
— Здравствуй, Дмитри, — не остался он в долгу. При наших нерегулярных встречах гном упорно просил меня учить его нашему языку. Зачем это ему — ума не приложу. Пока, правда, он выучил всего несколько десятков слов и выражений. И одно из первых — "пожрать". На свою голову, я когда-то выдал именно этот глагол. А Бержи его запомнил — и напрочь отказывался от более интеллигентных синонимов. Хотя я и их приводил. Может, ему звучание нравилось…
— Пожрать! — объявил он, похлопав рукой по объемистому мешку. Кажется, я уже говорил, что именно Бержи больше других старался разнообразить наш стол. Притаскивал то хлеб, то мясо, то овощи, похожие на помидоры, только пронзительно-фиолетовые, то какие-то готовые блюда, напоминающие смесь каши с салатом. По-моему, он даже поцапался на эту тему с Лииной: она боялась, что местные харчи могут пагубно сказаться на наших желудках. Определить, кто из двух университетских профессоров окажется прав в этом гастрономическом споре, должен был эксперимент, который с недавних пор объявлен критерием истинности. Вышла боевая ничья: одна еда шла нам явно впрок (мы даже требовали повтора), от другой кишки сворачивались в жгут. Бержи продолжал опыты на людях (то есть на нас), пока не сформировал вполне приличное меню из безопасных блюд.
На сей раз он притащил не только еду, но и выпивку — мешок булькал.
— По какому случаю пируем?
— Не пируем. Лечим, — ответил гость.
— Кого?!
— Тебя, конечно.
— От чего?
— От тоски.
— Какой-такой тоски?
— Откуда я знаю, какая у вас, пришельцев, тоска бывает. От обыкновенной, людской. Я же вижу, что несладко тебе. Юлька уехала, и ты вообще заскучал.
На протяжении этой тирады гном сноровисто выставлял и выкладывал на стол (который я ленился сворачивать в сундук) сверточки, судочки, горшочки и кувшинчики.
— Ну что — уехала… Я ведь понимаю, ей учиться надо.
— Я тоже понимаю. Я гораздо больше этого понимаю. Например, что сейчас ты к миру привязан только одной веревкой — которая от тебя к Юле тянется. А человек должен быть привязан к миру накрепко, многими веревками, бечевочками и ниточками. Тогда смерти его оторвать сложнее. Пей! — под носом у меня оказался свежеоткупоренный кувшинчик объемом чуть больше стакана.
Я, слегка обалдевший от метафизической лекции, машинально взял и даже пригубил — и только потом спохватился, что ж это я делаю. В нёбо хлестнул целый букет ярких и совершенно незнакомых вкусов — что-то травяное, земляничное, мятное… Спиртом и не пахло, но и простым компотиком зелье явно не было.
— Бержи, ты же знаешь, я не пью…
— Глупости. Все люди пьют, без воды они не могут.
