Все руководящие чины целую неделю провели в оглушении, покуда Святой Хосе проповедовал, Любовь и Свет, зачастую опираясь на плечо симпатичного молодого человека с хитрым лицом торговца из голландского «кофешопа».
Да, лучше Ятола никто не мог показать человеку все скромное обаяние порока!
Святой Хосе шествовал по миру с проповедями.
Днем он был в Париже, а к вечеру уже в Найроби. Толпы фанатиков росли с каждым часом, его называли Испанским Ошо, его величли Мессией, и обвиняли в статусе Лжепророка. Через пять дней после возрождения он стал обрастать апостолами.
Число апостолов множилось и достигло тринадцати.
Первым и самым влиятельным был апостол Василий. Говорили, что он из русских и что настоящее его имя — Василий Камча.
Я улыбалась — конечно же, это был Тецкатлипока, Враг, Ятол, Дьявол. Наилучший импресарио всех времен народов с удовольствием включился в новую игру.
Мир бурлил в смятении, слушая слова того, кто называл себя Святой Хосе. Он говорил миру о Большой Любви, о Конце Света, и призывал познать радости бытия в преддверии Армагеддона. Святой Хосе, словно символ, венчающий эпоху, словно гений, словно пророк, словно мессия нес в мир Любовь. Любовь во всех ее проявлениях. Соединяющую души, властвующую, всепроникающую.
Вне зависимости от пола и возраста, вне зависимости от национальности и религии. Святой Хосе нес в мир Любовь с большой буквы.
Хосе-Мария Анотонио Эскобар стал новым Мессией. Он говорил так, что сотни тысяч людей, слушая его, созерцая его, как белую сверкающую искру, где-то на вершине горы Синай, задыхались от счастья, что миллионы людей из разных уголков мира молились на радиоприёмники, он стал пророком Армагеддона, он говорил то, что каждый хотел услышать… Но, он говорил и о Битве.
Он призывал, он взывал к совести, к чести, к тому внутреннему закону, без которого человечество потеряло бы всякий смысл… Он звал…
Но вместе с тем… Он выполнял роль буфера.
Роль подушки безопасности. Пока проповедовал по миру Святой Хосе, пока священники разных стран предавали его анафеме, или возводили в ранг святого вновь и вновь, пока он исцелял болящих, поднимал на ноги парализованных и делал слепых — зрячими… ракеты не стартовали. Базаар жил.
Ятол делал свое дело. Тецкатлипока — враг, искуситель, хитрец, лучший импресарио — делал свое дело.
Да, мы многое узнавали. Но, самое главное мы узнавали друг о друге. Весь мир сошелся, соединился в нас самих. Мой — в нем, Его — во мне. Гораздо важнее было для меня то, что однажды вечером, когда мы лежали в темноте, на террасе, рука об руку, отдыхая после жаркого секса и смотрели как золотая луна Базаара величаво всплывает над океаном, Артем чуть сжал мою ладонь и сказал:
— Вик, знаешь, а я ведь стихи стал писать, когда ты пропала. Во мне было столько боли, что ей было тесно и мне приходилось отдавать ее бумаге.
— Прочти, — тихо сказала я и прижалась к его плечу.
— Хорошо…
И он начал шепотом, чуть запинаясь от волнения, смущаясь.
А я так бы хотел…
Быть искусанным в кровь тобой
Но ходить с гордо поднятой головой
И отвечать на вопросы:
«Что это? Это мой демон.
Вот, это он на портрете.
Я весь его.
А у него от меня дети.
Да, двое. И оба мальчики».
А ночью сжимать во сне твои пальчики.
Я так бы хотел.
Но мой демон уехал.
А, может быть, улетел…
— Так странно, я ведь тогда ничего не знал… ну… Про тебя.
— Ты Сталкер, милый, а это всегда больше, чем человек.
— Да нет, маленький, я просто все время жил только тобой, так много думал, что как будто кто-то шептал мне про тебя… Все время, все время. Я думал, я с ума схожу. Серьезно! — он тихо смеялся и крепче сжимал мою руку, как будто боялся, что я исчезну, растворюсь в воздухе или снова стану демоном и улечу.
— А я никогда не сочиняла стихов. Так странно, так много молитв и заговоров, и никогда просто стихов…
— Это само приходит, Вик, если ты захочешь- ты сможешь. Только чур не такие, как я, ладно? Чур счастливые.
— Ладно… — отвечала я ему и мы замолкали.
Океан лениво катил валы на берег, дышал и качал на своей темной, лоснящейся спине серебряные блестки луны.
— Эх…- вздыхал вдруг Артем.
— Что?
— Как там Данька?
— Да. Я раньше могла бы узнать. Но сейчас не могу. Я просто человек…
— Мне стыдно перед ним ужасно, так стыдно, аж больно в сердце. Я же чуть его не убил! Я все время пытаюсь его найти, но вижу только мерцание, как будто он не один, а стая светлячков — вспышки, гаснущие во тьме, то тут, то там.
— Конечно, я кивнула. Он — Дитя Хаоса. Он уже сам превратился в Хаос. Он есть и одновременно нет.
Я нахмурилась. Действительно, мы вот тут лежим. Луна, романтика, а он там. В царстве мертвых. На серых безжизненных полях Миктлана. Я рассердилась вдруг. На себя, на Луну и на этот ласкающий бриз. И даже на Артема немножко, он мог бы вспомнить об Даниле раньше, ведь все-таки он его друг. Да… Мы вообще всем ему обязаны. Я хлопнула ладонью по голой Темкиной груди. Меня осенило!
— А! Стоп! — Я вскочила.
— Что? — он тоже тревожно приподнялся.
— Слушай, а ведь можно попробовать узнать! Если во мне осталось хоть немного силы…
