Это вопрос спорный, и разобраться в нём — дело театроведов. И если я рассказывал о своих юношеских ощущениях на спектаклях мейерхольдовского театра, то лишь затем, чтобы подчеркнуть его революционную роль в формировании юного характера на путях творчества.
4
Может ли университет научить писать стихи? Об эстрадном
успехе и подлинной поэзии. От самолёта до черепахи.
Некоторые размышления по поводу вчерашнего студенчества.
Когда поэзия враждует с техникой. Борьба за
“сосуществование”.
За два года до того как я увидел Маяковского, у меня оказались почти все его старые издания. А случилось это так: мне удалось достать один из его сборников, и больше на прилавках тульских магазинов ничего не было. Посоветовали зайти в библиотечный коллектор. Люди там оказались внимательными, чуткими. Разложили передо мной множество старых дореволюционных изданий. Выбрал две книжки, а так как цена на них была проставлена ещё царских времён, то я затруднялся определить: а сколько же это будет стоить по новому курсу и могу ли позволить себе такую трату, когда ещё нужно дожить до стипендии?
Но уж очень не хотелось расставаться с таким сокровищем, и я с трепетом душевным спросил: сколько нужно платить? Оказалось, что мне эти книжки достались задаром, так как они уже списаны и коллектору нужно от них освободиться. “А может быть, вы и другими авторами интересуетесь?” И меня допустили на склад. Там выбрал все издания Маяковского, сборники футуристов: “Пощёчина общественному вкусу”, “Дохлая луна” и другие. Взял первые издания символистов: А.Блока. М.Волошина… Попались мне также сборники А.Ахматовой, И.Северянина, книжечки имажинистов и в первую очередь, С.Есенина “Преображение”, “Голубень”. Еле утащил к себе в общежитие объёмистую пачку. Специально соорудил для книг большую корявую полку и задумался: почему мне так посчастливилось? Есенинское “Преображение” слишком уж отдавало религиозной тематикой. Сборники футуристов, эпатирующие буржуазное общество, после победы революции могли интересовать лишь последователей. А Маяковский попал в эту компанию, вероятно, по принадлежности к футуризму.
Даже сейчас трудно разобраться, почему такие ценные издания, определяющие поэзию начала двадцатого века, оказались ненужными. Но мне тогда показалось, что сотрудники коллектора решили, что заинтересованность восторженного мальчугана, его редкостная влюблённость в Маяковского — вполне достаточный повод, чтобы наградить книгами, которые будут ему полезны. Наверно, полагали, что политические убеждения Гумилёва, буржуазная эстетика Н.Северянина и религиозные мотивы в некоторых стихах С.Есенина не повлияют на мировоззрение рабфаковца.
Да, книги оказались мне не только полезными, но и необходимыми. Мировоззрение у меня не изменилось, тому порукой вся моя жизнь и все мои книги. И если в полудетских стихах проскальзывали есенинские интонации, то они никак не противоречили моему атеизму. Кстати говоря, в отличие от некоторой части литературной, да и не только литературной, молодёжи тех лет, когда после трагической смерти С.Есенина появилась болезнь “есенинщины”, у меня исчезли даже и эти “интонации”.
Вероятно, здесь я почувствовал активное влияние Маяковского после его стихов, посвящённых смерти С.Есенина, а потом это влияние укрепилось, когда прочитал его статью “Как делать стихи?”.
Исчезли у меня не только “интонации”, но и вообще стихи. Я их больше не писал, хотя и вращался в литературной среде. В ту пору на литературном отделении в I МГУ учились вместе со мной такие известные поэты, как М.Светлов, Н.Дементьев, Д.Алтаузен, М.Голодный, А.Ясный.
Видимо, тогда я понял, что “делать стихи”, хорошие и нужные, о которых писал Маяковский, не умею, и никакой университет этому не научит. Так же как он не научил и моих товарищей, с которыми почти ежедневно встречался в университетских аудиториях. Все они пришли туда уже сложившимися поэтами, и мне далеко было до их мастерства.
Правда, и в университете, в так называемой коммунистической аудитории, на литературных вечерах я выступал в числе самых разных поэтов, но, как и раньше, прекрасно понимал, что мои плохонькие стишки принимаются аудиторией лишь потому, что читал я лучше других выступающих. Так бывало и на заводах и в воинских частях, куда приглашали поэтов. Не помню, где и когда это произошло, но как-то на одном из заводов во время выступления в цехе вдруг почувствовал к себе такое отвращение, что еле закончил читать свой первый стишок. Люди работают, через час снова включат станки, чтобы делать полезные, нужные народу вещи. А ты что делаешь? Стишками пробавляешься? Никому они такие не нужны. А ведь тебе уже скоро двадцать. Стыдно!
