Новая любовь всколыхнула какие-то скрытые силы, дала уверенность, что преодолею все трудности, связанные с изучением теоретических основ радиотехники. Я надеялся справиться с этим самостоятельно, без помощи специального вуза. Кстати, такого в ту пору и не существовало. Помню, начал выписывать очень популярное для того времени издание: “Университет на дому”, откуда черпал знания по электротехнике, химии, механике и прочим дисциплинам, изучение которых помогало подойти к практической радиотехнике. Ну и конечно, выписывал журнал “Радиолюбитель”, а несколько позже — газету “Новости радио” и журнал “Радио — всем”.
Вот тут-то и подкузьмила меня известная поговорка: “Двум богам не молятся”, хотя до этого я опровергал её всей, громко говоря, “творческой деятельностью”. Видимо, если боги находятся в родственных взаимоотношениях, как живопись, поэзия, театр, то на каком-то начальном этапе в творчестве можно молиться сразу всем. Друг к другу они не ревнуют. Но расчёт катушек самоиндукции и теория стихосложения, которыми пытался заниматься одновременно, стали враждовать друг с другом, и мне не хватало ни сил, ни времени их примирить.
А постольку поскольку по теории стихосложения и другим аналогичным предметам требовалось сдавать зачёты и, кроме того, посещать лекции, то я вовсе охладел к поэзии, которую необдуманно выбрал своей профессией. Конструирование приёмников увлекло меня своей романтической новизной. Я всё реже и реже посещал университет и даже блистательно отсутствовал на комсомольских собраниях. Товарищи увещевали, бранили, я каялся, наконец пришёл на собрание… с накрашенными ногтями. Должен сказать, что в те годы вряд ли хоть одна комсомолка отважилась бы показаться на собрании с маникюром. А тут парень демонстрирует своё мелкобуржуазное перерождение. Да это хоть кого взорвёт. Тут уже не галстук, на который тогда косились, а кое-что похуже.
Дело прошлое, но, вспоминая о своей ошибке, до сих пор чувствую себя неловко. Со стороны покажется, что такой поступок объясняется фрондёрством, вызовом окружающим. Но у меня и в мыслях этого не было — ещё жила память о намазанных бровях и что за этим последовало. Видимо, страсть к раскрашиванию подвела меня и сейчас. В тот день возился со своим новым приёмником. Менял в нём катушки. В то время радиолюбители практиковали закрепление витков на катушке с помощью коллодия. В аптеках его не нашёл — весь раскупили для радиотехнических надобностей. Пришлось купить лак для ногтей. И вот случайно капнул лаком на ноготь. Технология смывки ацетоном мне была неизвестна. Да и ацетона не оказалось под рукой, а потому я решил покрасить все ногти. И кстати посмотреть, что из этого получится? Любопытство во мне никогда не дремало.
Вот с такими красными ногтями и появился комсомолец на собрании. Потом на бюро мне это припомнили, но оцениваю я этот случай без иронической улыбки, хотя прошло с тех пор, наверное, лет около сорока.
Начался период “сосуществования” рационализма техники и музы поэзии, так как я всё больше времени отдавал конструированию приёмников. И очень часто на длинном столе в общежитии, где мы занимались, у меня перед глазами лежали радиотехнические журналы и рядом сборники Маяковского, Есенина, а также многие другие книжки из той, сейчас уже кажущейся уникальной библиотеки, которую подарили в коллекторе.
Я никогда с ней не расставался, и погибла она в годы войны. Кто-то топил этими книжками печь. В те времена это не казалось большой потерей. Прилетев на одни день из блокированного Ленинграда, я обнаружил лишь пепел и остатки обгоревших страниц.
Потом такую библиотеку подобрать не смог. Как и не смог заниматься поэзией.
5
Я бегаю на все выступления Маяковского. Как Маяковский
высек “ниспровергателя”. Две параллели в творчестве
Маяковского. Как надо принимать гостей?
Я уже назвал многих своих воспитателей. Книги, картины, театр, живые люди — те, кто поддерживал меня на шатких ступеньках к самостоятельному творческому труду. Но, пожалуй, — никогда не устану этого повторять, — самое большое влияние на меня оказал Маяковский. И я благодарен ему именно за то, что он отучил меня писать стихи и научил любить подлинную поэзию, творческий труд, требующий смелости, мужества, самообладания.
Разговаривал он со мной лишь два-три раза. Как я уже рассказывал, впервые — тогда, когда читал ему стихи. Он сочувственно отнёсся к ним и ни словом, ни взглядом не намекнул мне: дескать, бросай, брат, это дело, поэта из тебя не получится.
А потом я стал ходить чуть ли не на все выступления Маяковского и воспринимал каждую его строку, каждую реплику, ответы на записки как прямое доказательство, что в моих рифмованных строчках поэзии было не больше, чем блесток на постных щах. И стихи мои казались тогда не только постными, но и холодными.
Маяковскому было жарко во время работы. Иногда он снимал пиджак, извинялся, говоря: “Я сейчас работаю”. И работал с радостью, упоением. Недаром он писал: “А я раскрываю своё ремесло, как радость, мастером кованную”.
