Конечно, сейчас трудно сравнивать время начала строительства первой пятилетки с грандиозными задачами сегодняшнего дня, поставленными перед советским народом XXIII съездом партии. Выросли новые города, новые районы Большой Москвы, построены студенческие городки, где в общежитиях на каждых двух студентов дают отдельную комнату. А иногда даже и на одного. Несомненно, что для успешной подготовки к занятиям и для отдыха студенту нужна отдельная комната. И всё же я не в первый раз вспоминаю общежитие на Ильинке, где в большом коллективе мужали и крепли характеры, где воспитывалось взаимное уважение самых разных людей. И может быть, этому помогало содружество студентов совершенно различных профессий. Происходило взаимное обогащение культур, интересов, сердец. И никакой нивелировки. Полная свобода творческой индивидуальности при единой цели на пути к осуществлению общей большой мечты.
Я специально подчеркнул традиции подлинной студенческой дружбы, которая вдохновляла на серьёзные дела в прошлые годы. Да и сейчас она есть у большинства ребят. Дружба, которая крепнет в таких, например, прекрасных делах, как организация студенческих строительных отрядов. Знакомясь с их работой, бытом, порою напоминающих коммунистические отношения завтрашнего дня, я вижу, что в этом есть то самое прогрессивное, новое, которого мы не знали, и оно во многом определяет лицо сегодняшнего студента. Он не только накапливает знания, но и отдаёт их народу, находясь в первых рядах строителей коммунизма.
Но вернёмся к двадцатым годам, когда я тоже был студентом.
Мои товарищи по общежитию с большим уважением относились к поэзии, которой я тогда занимался. Они радовались даже моему дешёвому успеху на студенческих вечерах и нередко приглашали выступить в тех вузах, где они учились. Но потом друзья с удивлением заметили, что я перестал читать им новые стихи, а всё больше стал интересоваться профессиями, далёкими от поэзии. Интересовался горнорудным делом, механикой, электротехникой, естествознанием. Это было понятно. Ведь в школе я увлекался минералогией, собирал коллекцию и даже притащил её в московское общежитие. Механика и электротехника полюбились с детства, когда выдумывал всякие забавные игрушки — так сказать, мои первые незапатентованные изобретения. Ну, а естествознание как наука стала близкой из-за моей, видимо, врождённой любви к природе. Помните, рассказывал о кроликах?
И я уже всерьёз подумывал о своей непростительной ошибке в выборе профессии. Ведь как меня уговаривали опытные товарищи вступить в профсоюз металлистов или горняков, как сделали это большинство рабфаковцев. Так ведь нет, не послушался — вступил в Рабис. Думал, что мне сродни три профессии работников искусств: карикатурист, актёр, поэт. В то время мне казалось, что поэзия тоже относится к профсоюзу Рабис.
Со всей присущей юности решимостью, или в данном случае нахальством, зная, что по командировке рабфака меня примут без экзаменов, отправился в Горный институт. Там поговорили со мной, удивлённо перелистали профсоюзный билет, где не было даже намёка на трудовой стаж, и посоветовали оставаться в университете, если там осмелились в нарушение всех правил меня принять. То же самое произошло и в технологическом и, кажется, Менделеевском институте.
Мне было несколько обидно. Уж если на рабфак меня приняли, несмотря на несовершеннолетний возраст и без всякого трудового стажа, то сейчас зарабатывать этот стаж не хотелось. Где-то подсознательно гнездилась уверенность, что если не буду поэтом, то смогу освоить другую профессию без всякого вуза. А ещё лучше, если пойду по двум параллелям, причём выберу себе настоящую, полезную профессию, которой занимаются миллионы моих сверстников, а поэзия станет попутным занятием. Ведь существовали же писатели-попутчики. Даже Маяковского к ним причисляли рапповцы. Потом узнал, что понятие “попутчик” имеет несколько иное толкование, чем ранее предполагал, не связанное с профессией, а с политикой, когда литератор лишь стремится к сотрудничеству с пролетариатом, идёт по пути с ним, но отражает идеологию мелкобуржуазной интеллигенции. Мне стало обидно и за Маяковского и за свою глупость. Поэт-попутчик с чуждой пролетариату психологией? Какой же после этого я комсомолец?
О том, что я потерял лучшие качества комсомольца, мне напомнили товарищи, и отнюдь не двусмысленно. Разочаровавшись в стремлении стать ну хотя бы приличным поэтом, я вновь почувствовал изобретательский зуд, вспомнил свои первые радиолюбительские успехи в Туле и целиком отдал свои помыслы и сердце этой новой, быстроразвивающейся технике. А так как в ней я ощущал родство и с поэзией, театром, музыкой, то показалось, будто сейчас я выбрал ту единственную возможную для меня параллель. Вот где моё истинное призвание.
