— Положся! — и сам мгновенно рухнул в подходящую промоину, успев за рукав потащить за собой барона; оказалось — вовремя, через долю секунды загрохотал немецкий пулемёт — но внезапно, как будто поперхнувшись, замолчал. Раздалось несколько разрозненных винтовочных выстрелов, короткая автоматная очередь — и голос Котёночкина с бывшей немецкой позиции прокричал:
— Готово!
Савушкин встал, кивнул своим — и они вместе, осторожно, с оружием наизготовку — двинулись к коллектору водосброса. Там их уже поджидали лейтенант со своими разведчиками. На брустверах свежевырытых окопов лежали убитые немцы, тут же на боку лежал станковый «браунинг» — бывший до тридцать девятого года на вооружении Войска Польского.
— Сколько их тут было?
Котёночкин пожал плечами.
— Семеро убитых и пулемёт, но было, думаю, больше, когда Олег прошил позицию с фланга — я видел, как трое или четверо удрали.
Подошедший Некрасов отрицательно покачал головой.
— Не удрали. За будкой лежат. Трое.
Савушкин, глянув на убитых, спросил:
— Кто это?
Некрасов протянул капитану шеврон, выдранный с корнем.
— Азербайджанский легион.
Савушкин плюнул.
— Падлы… — Затем скомандовал: — К машине! Попробуем на колесах эвакуироваться, всяко лучше, чем пешком тащиться…
Похоже, позиция азербайджанских легионеров была связана с миномётчиками проводной связью — иначе было трудно объяснить тот факт, что миномётчики прекратили огонь. Нет команд — нет огня, всё логично…
Старший из поляков спросил Савушкина:
— Pane Kapitanie, chcemy podnieść naszych zmarłych…[216]
— Добже, забирайте, але шибко…
Через десять минут, погрузив в машину мешки из амфибии и убитых поляков, поспешно завёрнутых в трофейные плащ-палатки — разведчики двинулись в обратный путь. Савушкин спросил водителя, помнит ли тот дорогу — на что тот ответил, что уж как-нибудь доедем…
Капитан откинулся на сиденье, и, продолжая всматриваться в ночь — в очередной раз прокручивал в голове последние слова Дануси. «Ukochany! Ukochany mój!»… Ну вот как быть с этим? По-хорошему — бросить всё и мчаться вслед этой девчонке, за Вислу. Дануся… Первая женщина, которая сказала ему «Любимый!»…
Внезапно грузовик остановился. Савушкин встревоженно спросил водителя:
— Цо се стало?
Водитель кивнул в ночь:
— Niemcy.
Савушкин спрыгнул на землю, постучал по фанерному кузову. Тут же его разведчики и Галимзянов со своим радистом посыпались наружу, а вслед за ними — трое поляков и герр барон. Лейтенант спросил вполголоса:
— Не проедем?
— Похоже, нет. Будем пробиваться…
— Наши далеко?
— Не знаю.
Галимзянов озабоченно произнёс:
— Хреново. Машину будем бросать?
Савушкин кивнул.
— Придётся. Пойдём лесом, напрямки. Ща с азимутами и ориентирами определюсь. Надо попробовать без стрельбы просочиться…
Но просочится без стрельбы не удалось. Через шестьсот метров идущие впереди Котёночкин с Некрасовым остановились, лейтенант ухнул филином. Савушкин понял, что впереди — немцы. Капитан Галимзянов настороженно спросил:
— Засада?
— Что-то вроде. До рассвета надо дойти до расположения повстанцев, иначе немцы на нас тут охоту устроят, как на зайцев…
— Ну так что ждать? Вперёд!
— Саня, не дури. Ты, Юра и рация — неприкосновенный запас. Я вас не могу подставить под огонь. Так что сделаем так — я дам вам поляка-проводника, и вы попытаетесь сквозануть через немцев. Ну а мы… А мы немного постреляем, с другой стороны.
Савушкин с Галимзяновым и лейтенатом вышли на окраину леса. Впереди лежало старое русло Вислы, за ним — большой парк. И в этом парке в неверном свете луны Савушкин рассмотрел несколько десятков фигур в немецких шлемах, лихорадочно копающих траншею. Рота, не меньше, со всем положенным «железом». Не по зубам…
— Товарищ капитан, левее гляньте… — прошептал Котёночкин.
Вот чёрт! Под купой берёз стояла самоходка, рядом с ней — грузовик, из которого экипаж перетаскивал внутрь своего «артштурма» снаряды.
— Володя, глянь в свой бинокль, что правее?
Котёночкин впился глазами в окуляры, и через минуту просевшим голосом произнёс:
— Батарея. Стопятки. Расчеты окапываются.
Савушкин про себя выругался. Попали, как кур в ощип! Понятно, что это не на них засада, немцы возводят отсечную позицию между Жолибожем и Маримонтом, а они просто попали под раздачу… Вот чёрт! Надо было возвращаться старой дорогой, несмотря на этих, чёрт бы их побрал, азербайджанских легионеров…
— Товарищ капитан, что будем делать? — спросил Котёночкин.
— Жертвовать малым во имя большего.
— В каком смысле?
— В прямом. Я и пару-тройку добровольцев затеем тут шум и гам, а капитан Галимзянов со своим радистом и остальные хлопцы переправятся через старое русло и лесом пройдут до Цитадели, прошмыгнут мимо немецких позиций и прорвутся к позициям повстанцев у Сокольницкого форта… Сейчас кликнем добровольцев.
Савушкин подошёл к своим разведчикам и полякам, и буднично произнёс:
— Нет большей любви, чем жизнь положить за други своя… Кто со мной — пострелять по немцам? Шансов остаться в живых почти нет.
