— На очереди — ночной поход за провизией, — попытался он подбодрить самого себя и вылез из пещеры. Посмотрел на небо, на темный лес, на молчаливые вершины, слившиеся с облаками. Ломило колени, руки, поясницу, в голове гудело, живот сводило от голода. Антон подполз к кизиловому кусту. Хорошо, что хоть это есть. В отряде рассказывали, что беличье дупло может прокормить двух человек в течение целой недели. Жаль, когда он сможет поискать этот клад, уже совсем рассветет и он вряд ли будет помнить об этом.
Антон наткнулся на дикую грушу. Ощупал каждую ветку, пошарил под деревом — ничего. Однако не надо терять надежды. Где-то поблизости наверняка стоит и улыбается дикая яблоня, одна из тех, что устилают землю вокруг себя мелкими, вяжущими, скромными плодами. Все, знай меру: могут остаться следы. Хватит! В пещере есть примерно с килограмм кизила, да сейчас около двух. Плюс ломоть сала, два куска сахара. Парень посмотрел по сторонам — что еще? Возвращаясь, он все же не мог не прихватить еще пару пригоршен кизила.
Утолив голод и согревшись, Антон заснул под приятное потрескивание костра, и представилось ему, что плывет он по синему морю. Плывет, плывет, а Люба кричит ему, подымаясь над волной:
«Мне страшно!»
Он ничего не отвечает. Он просто сейчас подплывет к ней и обязательно поцелует. Чего боится эта синеокая девушка с русыми волосами? Что она утонет? Да горянкам и море не страшно. Что из того, что они впервые в жизни увидели море?.. Спокойно! Может быть, Люба и Бойко живы. Нет, они обязательно живы, безо всяких «может быть»... В горах, в партизанском лагере, бай Благо раздает людям хлеб и по кусочку сала. Горан латает свою шинель с сержантскими нашивками.
«Пусть остаются! Пусть все знают, что люди дали ему знаки отличия, а этот храбрый заяц их потерял... Ты помнишь, как бросился бежать, — в панике швырнул даже свой автомат!»
Играет радио. Москву еле слышно, далекий голос пробивается сквозь тысячи помех. Но кое-что можно разобрать:
«...Говорит Москва... Говорит Москва... Сегодня, двадцать третьего...»
«Потише, товарищи!»
«Кто там трогает...»
«Поправьте антенну...»
«...освобожден город Харьков...»
«Ура-а-а!..»
«Товарищи! Товарищи!.. Тише!»
«...В этой великой битве под Курском вражеские войска потеряли более пятисот тысяч солдат, тысячу пятьсот танков, три тысячи орудий и свыше трех с половиной тысяч самолетов...»
«Почему прервалось?!»
«Батареи сели... Дайте скорее новые...»
«В этой великой битве под Курском» — так назвали это сражение! Хорошо, что он немного знает русский, учил в гимназии. Учительница, госпожа Маркеевич, появляясь в классе, еще с порога приветствовала учеников:
«Гутен таг, майне дамен унд херрен!» — и почти ни слова по-русски. Предпочитала немецкий, хотя отец ее был русским и детство она провела в России. — Господа! Вместе с исчезновением империи, скажем царской или большевистской, исчезает и ее основной язык. Так что мы лучше будем изучать язык восходящей империи фюрера»...
Ее муж ушел с немцами на Восточный фронт. Госпожа Маркеевич три года прожила в Дрездене. Потом...
И он заснул. Сколько надо времени, чтобы уснуть, когда тебе девятнадцать и ты с ног валишься от усталости? Иногда — меньше минуты.
В сумке у Антона важные бумаги. Пока они спокойно лежат при нем, они просто бесполезны. Еще неизвестно, когда он сможет передать документы по назначению. И все же он выполнит задание. Организации есть чем гордиться — ремсисты сражаются не только в горах, не только. Там, в отряде, всегда не хватает оружия, хлеба, обуви... И трое парней из Кремена добыли целую партию резиновых царвулей... Шестеро гимназистов достали рулон грубошерстного сукна. Ребята пришли в отряд сами, без связного, не зная дороги. На всех был один пистолет да старая винтовка с четырьмя патронами. Они голодали, но они дошли до отряда и стали настоящими бойцами... Бойцы еще будут нужны. Много бойцов. Так много, что дрогнет и царская армия, и царская полиция. Но разве меньше верных людей требуется в городах и селах?
«...Сегодня, первого сентября, войска Болгарской повстанческой армии освободили пятнадцать деревень»... «Деревня» — это значит село. И такое сообщение, если Москва его действительно передаст, должны услышать по всей Болгарии, в каждом горном селе...
Сколько он спал? Антон выполз из расщелины с бьющимся сердцем и окончательно проснулся от острого, как лезвие, сияния синего-пресинего неба. Он замер, пораженный волшебством рассвета, — вот солнце медленно поднимается над долиной, над этими белоснежными вершинами, над всей многоцветной летней дымкой, которая ничего не скрывает, но все окрашивает в причудливо-пестрые тона. Такое можно увидеть лишь раз в жизни. Дождь кончился, утро заглянуло в его каменное убежище. Антон стоял и смотрел на мир как зачарованный — хотелось запомнить этот царственный восход светила над мокрыми, пробуждающимися горами.
