— Ох, запалимся, — притворно вздыхала Маша, примеряя новое платье.
— Не гони, мы всегда прилично жили, — отмахивался Лабуткин. — И будем жить. Как люди. Я — лучший!
В обновке он почувствовал себя веселей. Хороший костюм — залог здорового духа и высокого морального облика. Лабуткин вспомнил, что знал это раньше, но в больнице всё куда-то улетучилось. Из него много чего улетучилось за месяцы новой жизни. Многое теперь предстояло обретать заново, быть может, слегка иначе, но ведь и он стал другим. Вёл себя иначе, ходил иначе, он это чувствовал, но вернуть обратно было выше его сил. Одно он знал твёрдо — хорошая одежда помогает. Лабуткин решил заказать у армян новые ботинки, по мерке и без талонов.
По Шаболдину было не сказать, что он стал богат, только щёки округлились, а вот Митька заметно поправил своё материальное положение. Сам Зелёный вид всегда имел щеголеватый, даже если оказывался по уши в карточных долгах.
Однажды к вечеру, когда Лабуткин, проспавшись со смены, курил на крыльце, у калитки остановился Никифор Иванович.
— Прохлаждаесси?
— Есть такое дело.
— А вот пойдём, — как затейливый сказочник, манящий в страну грёз, позвал старик.
Лабуткин бросил окурок в траву и немедленно поднялся, сердце сладко замерло, как когда-то в детстве.
В доме старика всё пропахло машинным маслом. Было скудно и неприбранно.
— Смотри, что я тебе приготовил, — Никифор Иванович полез в божницу, достал из-за иконы тяжёлый свёрток.
Положил на стол, раскинул тряпицу.
— Прямо царский, — вырвалось у Лабуткина. — Никогда такого не видел.
— Сделал в лучшем виде, — Никифор Иванович поднял обеими руками хромированный наган и поднёс Лабуткину. — Разрешите доложить и извольте получить.
Не веря своим глазам, он взял револьвер, повертел. Такой роскошной игрушки у него отродясь не бывало. Совершенно невозможно было узнать наган. Накладки на рукояти остались теми же, но прочее…
— Да мой ли? — севшим голосом спросил он.
— Ты номер, номер глянь!
Номер был тот же, и звезду Тульского завода, поеденную коррозией, легко было опознать.
— Что, съел! — ликовал Никифор Иванович.
— Высший класс!
Револьвер блестел и отбрасывал на стены зайчики. Диковинные вещи могли для забавы состряпать металлисты.
— Шлифанул неровности, заполировал — дело недолгое. Отдал в гальванику, там за ночь довели до ума, и дело в шляпе. А каморы я тебе загладил как зеркало. Гильзы будут сами выскакивать, только держи.
— Люкс вообще. Ну, уважил, — от души признался Лабуткин.
— Помни Никифор Иваныча!
— Век буду помнить, — честно сказал он, опуская никелированный револьвер в брючной карман. — Слушай, Никифор Иванович, может, тебе надо чего?
— Окстись, Саша, — засмущался сосед. — У меня всё есть.
— У меня теперь деньги водятся.
— Всё есть, — повторил старый слесарь. — У тебя — семья.
— Ты обращайся, за мной не заржавеет, — заверил Лабуткин.
— Храни тебя Бог, Саша, — словно провожая, вздохнул старик.
Патронов с собой Лабуткин взял пятнадцать штук, не считая тех, что лежали в барабане.
— Пойдём в лес, — подмигнул он зашедшему с деньгами Зелёному. — Любишь по чуркам стрелять?
Они зашли далеко в перелесок, куда не прибегут милиционеры, хоть стреляй там, хоть ори как резаный.
Лабуткин достал наган.
— Дай глянуть, — попросил Зелёный.
Признавая главенство Лабукина, он стал в этих условиях другим. Зелёный никогда не вёл себя так на людях, но когда попадал в непривычную обстановку, как бы замирал пред лицом Судьбы и плыл по течению.
Лабуткин протянул ему револьвер.
— Ух, ты! — Зелёный принял оружие обеими руками и стал разглядывать, как ребёнок дорогую игрушку. — Офицерский?
Он думал, что белогвардейские офицеры могли ради форсу заникелировать личное оружие. И сейчас он держит в руках такую вещь.
— Офицерский, — подтвердил Лабуткин, имея в виду, что револьвер может стрелять самовзводом, в отличие от наганов одинарного действия, в которых было необходимо всякий раз взводить курок, чтобы нижние чины не допускали перерасхода патронов.
— Генеральский, — восхитился Зелёный.
— Стрелял когда-нибудь? — равнодушно спросил Лабуткин, который знал три года назад, что друг точно не стрелял, но с тех пор многое могло измениться.
После больницы он не верил самому себе. Жизнь с двумя руками осталась в прошлом. Теперь шла та, к которой надо привыкать и узнавать немало разного, но мало хорошего.
— Много раз держал в руках, — похвастался Зелёный. — Но так и не выстрелил.
Понял, как по-детски звучит, и смолк.
Лабуткин забрал наган уверенным цепким хватом.
— Посмотрим, на что похожи эти пули, — он взвёл курок.
Зелёный слова не успел сказать, как хлопнул выстрел. С берёзы посыпалась кора.
— Дрянь шарики, рикошетят, — сквозь зубы процедил Лабуткин.
Выпрямил руку, выстрелил.
Сучок, растущий на уровне глаз метрах в пяти, задрожал.
— Летят не пойми как.
Лабуткин быстро выстрелил дважды подряд самовзводом. Закружились в воздухе газетные пыжи, расплылось облако дымного пороха. На белом стволе возникли четыре чёрные точки.
— Хоть кору пробивают.
