В кондейке было уютно. Тускло светила сороковаттная лампочка. Слоями плавал голубой табачный дым. На старом канцелярском столе лежали журналы учёта и огрызки карандашей, стояла побуревшая от чая железная кружка и банка для окурков. Табурет и топчан у стены дополняли котельный интерьер. В углу возле розетки притаилась самодельная электроплитка — в бетонном полу выдолблены извивы, в них уложена нихромовая спираль. Чего-чего, а тепла и тока в котельной Химкомбината имелось в достатке. Не было только тараканов. Жрать им тут было нечего.
На стене висела коробка пожарной тревоги. Напротив белый шкафчик с красным крестом. В нём хранился бинт, жгут и банка йода, а изнутри на дверке — зеркальце! В дальнем углу стояла швабра и ведро с тряпкой.
Портнов сидел на топчане, свесив голову. Курил, стряхивал пепел и плевал на пол.
— Останешься ночевать? — спросил Лабуткин.
— Посижу, — не сразу ответил Портнов. — Не буду тебе мешать.
Когда Лабуткин вернулся с обхода, он всё сидел, только теперь между ног стояла банка, в которой белел засыпанный пеплом комок папиросной пачки.
— Куревом не богат? — угрюмо спросил Портнов.
— Угощайся.
На работу Лабуткин предусмотрительно брал папиросы «Братишка», чтобы не сверкать достатком. Дома они с Машей курили только самого высшего сорта — «Казбек» и «Сафо».
Сменщик ухватил пачку искалеченной правой рукой, прижав большим пальцем к ладони. Ногтями левой выцарапал мундштук.
Лабуткин ему позавидовал.
Чиркнул зажигалкой, протянул. Закурил сам. Опустился на табуретку. Сидели, дымили.
В компании такого же как он легкотрудника, в тёплом смраде комнатки обходчиков Лабуткин чувствовал себя в шубу облачённым. Здесь, под землёй, возникала иллюзия защищённости от невзгод, которые остались на поверхности, во внешнем мире. И хотя они никуда не девались, а поджидали там — пока не вылезешь к ним, не накинутся.
— Жена у меня была, — заговорил неожиданно Портнов.
Лабуткин выпрямился на табуретке, опёрся спиной о край стола. Прежде сменщик о себе не рассказывал. Обменялись при знакомстве печальными историями, как здесь оказались, да и только. А тут у Портнова случился пробой на откровение.
— Год минул, а всё поверить не могу, — продолжил он глухим голосом. — Сам себя рубанул, получается. Руку не отдёрнул вовремя. Всё ведь понимал, видел, а стоял как заснул. Это от однообразности получается. Заготовку сунул, руку убрал, нож опустил, деталь вынул. Сунул-вынул, сунул-вынул, сунул-руку не убрал. Не у меня одного в цеху пакши поровненные. Но у тех они что-то держат, а я под корень оттяпал. Даже метлу не прихватить, а то бы я уборщиком больше получал.
— Долго в больнице лежал? — с пониманием поинтересовался Лабуткин, чтобы сочувствие проявить и разговор поддержать; молчать, когда речь зашла о наболевшем, не хотелось.
— Месяц. Потом на амбулаторное выписали. Я обрадовался, думал, с женой веселей. Ага, наивный. Кому я такой нужен? У меня брат жену увёл. Представляешь — брат!
— Младший? — спросил Лабуткин.
— Старший. Он-то сам разошедши, у мамки живёт, а я у тёщи. Он раньше к Любке приглядывался, да знал, что я рожу расколочу. За мной не заржавеет. Я отца бил. А теперь что я ему одной левой?
Портнов дожёг табак, вопросительно посмотрел. Лабуткин протянул пачку. Сменщик прикурил от тлеющего бычка, бросил окурок в банку, сплюнул туда же и попал — аж зашипело. Продолжил с горечью.
— Я пока лечился, вроде было ничего. Навещали. Мать, Любка, тёща. Брат, сука, не приходил, но я и не удивлялся, мужики больниц не жалуют. Не заметил ничего, люди как люди. А они сговорились меня не расстраивать, чтобы раньше времени не сбежал. Да и самим, тварям, определиться надо было. То, сё, сладится-не сладится. Возвращаюсь я домой, а тёща ставит перед фактом, что Любка к Петьке ушла и живёт с ним открыто, все соседи знают. Я аж присел на койку. Думал, упаду. Потом выслушал как оно есть, тёща у меня хорошая. Встал, пошёл в осиное гнездо. А Петька только с работы. Любку как увидел, что ж ты, сука, говорю. Петька меня со двора. Я на него кинулся. Начали драться. Да что я с одним кулаком… Он меня три раза с ног сбивал. Я поднимался, он опять. Лежи, говорит, а я встаю. Наконец, надоело ему. Повалил, сапогом на здоровую руку наступил и спрашивает — хочешь, пальцы отрежу? Будешь с одними большими, как клешнями, всё делать. Я говорю, хватит. Он — отдашь тогда жену? Я его больной рукой по ноге зачал бить, но не сбил. Он рассвирепел, ножик раскрыл, собрался мне пальцы резать. В последний раз спрашиваю, рычит, отдашь жену или нет? Я понял — отрежет, он с катушек слетел, я его таким знаю. Забирай, говорю.
— Отдал? — спросил Лабуткин.
— Отдал жену.
— И как вы теперь?
— Любка с ним живёт, у мамки моей.
— А… развод?
— Никто не хочет. Я не хочу, она, Петька. Я думал, надоест ему, и тогда дура Любка ко мне вернётся. А теперь всё равно.
— Вернётся — примешь?
— Не знаю даже, как она вернётся-то теперь. Как она с матерью своей будет под одной крышей.
Лабуткин затаил дыхание и настороженно посмотрел на него.
Портнов сначала нехотя, а потом успокоено покивал.
