— На, папа, читай! Тут не жуликов в подворотнях ловят, а мой!
«Вообще-то, жуликов», — подумал опер Панов, в уголовных понятиях они и были жуликами.
Зимушкин прочёл.
— Это за Вяземскую лавру? — заметно было, что он впечатлён.
Вася не мог ему соврать.
— Тут можно и тост поднять, — мягко напомнил Пётр Петрович.
Вася чокнулся краешком с его рюмкой. Стекло было простецкое. Напиток был крепким, сладким и тягучим. Вася с непривычки едва не подавился, но научился пить водку стаканами и проглотил.
Выдохнул.
Зимушкин опустил пустую рюмку на стол.
— Кондитерский ром, — сказал он.
«Неплохо на фабрике расхищают, — подумал опер Панов. — Если у начальства дома дефицитный продукт имеется, то сколько его выносят работяги?»
Королева Марго вскипятила чайник. Сидели, пили чай с ромом.
— Правильно, что выжгли эту заразу, — одобрил Пётр Петрович скупое васино объяснение. — Она сто лет город позорила, а вы её на раз.
Виолетта смотрела в стол. В её больших глазах сверкнуло отражение лампы в чашке.
— Да я что… — чем больше Вася скромничал и отговаривался, тем меньше отец с дочерью верили, что действовали две бригады уголовного розыска, а не он в одиночку с маузером и факелом расчистил Сенную площадь.
Потому что дома должен быть свой герой.
После кино Виолетта затащила его ночевать.
У Лабуткина появился новый сменщик. Он был компанейский и зашёл познакомиться.
Портнов перестал ходить на работу, некоторое время его подменяли случайные люди. Наконец, явился постоянный. В нём издалека можно было заметить легкотрудника.
Прежде он работал в котельной Химкомбината.
— Витька, — представился он, протягивая руку, которую Лабуткин привычно пожал своей левой. — Мужики Варёным кличут. Можешь звать, как хочешь.
Голова у него была выбрита, но с левой стороны блестела гладкой, красной и бугристой кожей. Глаз наполовину зарос. Левая рука была скрючена и истончалась.
— Сашка, — Лабуткин раскрыл портсигар. — В Мечникова лежал?
— Долёживал, — Витька с удовольствием закурил. — А сначала-то — в госпитале Военно-Медицинской академии!
Потянулись разговоры кто как лежал и сколько кантовался. Лабуткин спросил:
— А за Портнова что слышно?
— Про кого?
— Мужик тут до тебя работал, беспалый такой.
— Леший знает. Меня мужики с кочегарки навели, что место обходчика стало вакантно, — Варёный «аристократически» и, как ему представлялось, изящно выдул дым в потолок. — Во я и поспешил занять престижную должность, а то дома совсем голяк. Про Портнова не слыхал. Ты кадровиков знаешь, народ скрытный — лишнего слова не скажут, на хрен не пошлют. Обрадовался мне, и всё, читал про мою квалификацию.
О прорывах пара высокого давления Витька мог рассказывать с чувством. Он не один такой лежал в ожоговом отделении.
Следить за паропроводом было самое для него занятие.
Получив опытного сменщика, Лабуткин возвращался домой в глубоком смятенье.
Он брёл прежней дорогой, сшибая ботинком камешки, но не в цель, как обычно, стараясь угодить по другому камешку, а вяло откатывая перед собой.
«Как людей, — думал он. — Так же и кадровики пинают нас туда-сюда, туда-сюда. Могли перевести на другое производство или уволить Портнова за прогулы? Было ли, кого увольнять?»
Доплетясь до дома, он уверил себя, что несчастный Портнов разрешил свой конфликт со всеми членами семьи единственным и окончательным способом.
Лабуткин без аппетита позавтракал и лёг спать.
Часам к двум пополудни он поднялся, но не квёлый, как после дневного сна, а с ясной головой, но какой-то опустошённый. Слонялся по избе, поиграл с Дениской. Ни что не радовало его. Когда уложили сына, обещал присмотреть за ним и в комнате подсел к столу, на котором стоял ЭЧС-3. Сложил скрещённые руки на скатерть, опустил на них подбородок и уставился на ящик, не зная, о чём подумать.
На душе было тускло, словно проклятый гад Портнов забрал на виселицу нечто держащее Лабуткина на земле и унёс на небеса, а ему оставил надобность искать земное бремя заново, чтобы удержаться и не улететь.
Он смотрел в маленькое окошечко радиоприёмника, за которым виднелась накрученная на барабан бумажная лента с названиями городов. Шаболдин объяснил, что переключатель диапазонов откалиброван на частоты передающих станций, но Лабуткин видел только города — Берлин, Горький, Братислава, Париж, Алма-Ата, Будапешт, Одесса, Вильно, Бреслау, им. Коминтерна, Сталинград, Днепропетровск, Лахти, Тифлис, Лондон. Он думал, что знает, что там есть какая-то жизнь, более яркая и блестящая, но не чувствовал в ней никаких преимуществ перед своей.
Жизнь была везде, во всех этих удивительных городах на шкале, и даже на Пороховых, но вокруг себя самого и — самое печальное — перед собой Лабуткин жизни не чувствовал.
Будущее представлялось ему безрадостным.
С воровским промыслом их всех обязательно заметут, а без промысла будет нечем питаться. А потом? Что будет потом, даже если не поймают и денег хватит надолго?
