По заводскому обычаю, когда в цехах огромное количество народа и можно запомнить только фамилию, иного обращения они не ждали.
Распределительный конвейер выплюнул из спортзала очередную группу — с Чирковым и Бергом.
— А быстро тут, — флегматично заметил Эрих.
— Без соли распределяют, — Чирков сунул руки в карманы. — Узнаю кадровую службу.
— Пошли искать наш транспорт.
На стадионе шло движение. Рычали моторы, густо пахло выхлопными газами. На поле закатывались пустые машины, из ворот выезжали гружёные. Того и гляди, попадёшь под колёса.
Группы шли вдоль разномастной шеренги, пытаясь издалека определить свой транспорт, но в пестроте глаза разбегались, и обнаружить можно было, буквально, уткнувшись носом.
— Наша, — указал Чирков на голубой фургон с надписью «Хлеб».
— Номер «гэ-тринадцать-шестьдесят девять», — сверился Эрих Берг. — Всё правильно.
Панову со своей группой пришлось зайти в конец ряда, прежде чем отыскали красную полуторку «АМО-Ф-15» с лихой надписью «Мясо».
— Как у палача рубаха, — отпустил Исаков.
— Наш — сразу видно, — горделиво подчеркнул Вася и своим авторитетом пресёк шуточки в зародыше.
Участковый, который знал куда ехать и как подъезжать, сел в кабину. Остальные забрались в кузов. В фургоне было сыро, темно, пахло убоиной. По стенам на цепях болтались крюки. Машину срочно пригнали с комбината, не приводя в порядок, а только бросили на пол несколько досок, чтобы было, куда присесть.
Захлопнули дверь и очутились во мраке. Рянгин стукнул ладонью по кузову. Мотор зарычал, машина затряслась, потом дёрнулась взад-вперёд, закачалась. Наверное, куда-то поехали.
Пять параллельных улиц — Плуталова, Бармалеева, Подрезова, Подковырова и Полозова — образовывали на Петроградском острове кварталы, с Гражданской войны и разрухи печально известные временным заселением незарегистрированных граждан. Колодей и Бодунов могли бы припомнить, как с боем вышибали из подвалов и руин отчаявшихся тёмных субъектов, которым нечего было терять, и они отстреливались до последнего патрона.
Такое было время. Деревянные постройки после революции разобрали на дрова нуждающиеся граждане. Опустевшие дома скоро обветшали и треснули без человеческой заботы. Они разваливались сами по себе и быстро, год безлюдья шёл за четверть века нормальной эксплуатации. А таких годов в Петрограде было два — 1918-й и 1919-й. Для тех, у кого это происходило прямо на глазах, слово «разруха» сделалось наполнено зримым, проверенным на ощупь смыслом, и в устах этих людей имело вес.
С тех пор минуло десять лет крепкой власти и советского строительства. Останки умерших домов снесли, мусор вывезли. Но пережитки прошлого вцепились в уцелевшие флигеля и каретники, как грибница в трухлявое дерево, при новой экономической политике распространяя в сердце города сладковатый смрад морального разложения, финансовой нечистоплотности и неизбежно связанного с ними насилия над личностью и телом. Петроградская сторона кишела заведениями самого разного назначения. Рестораны и ресторанчики. Многочисленные публичные дома. Мелкие ночлежки, в которых гуляки могли не только лишиться кошелька, но, зачастую, получить постель, закуску и дефицитную в предрассветный час выпивку. Извилистые подвалы, в которых потерявшие реальность утром с удивлением обнаруживали сами себя, а иногда их находил дворник и вызывал труповозку. На такой подкормке возрастали пережитки прошлого и, подобно грибам, размножались, маня на тусклый огонёк дешёвого порока одураченную молодёжь. Всё было в руках частника.
Не счесть, сколько было погублено юных душ. Далеко не все сумели перековаться под молотом исправительной системы и встать на рельсы к созидательной жизни. После угара НЭП свернули, но зловонная копоть осталась. Из мест лишения свободы на старое пепелище возвратились те, кто помнил старые времена и алкал продолжения банкета любой ценой.
Оперативники ожидали встретить кого угодно и были готовы ко всему. Когда фургон перестал трястись, а дёрнулся и замер, возникла догадка — всё, приехали.
Вася попробовал открыть двери, но не нашёл ручек. Замок был один и снаружи. Мясу внутри отпираться было ни к чему.
С хлебушком, вероятно, было то же самое.
«А хорошо придумано, — смекнул Вася. — Пока конвой снаружи не откроет, задержанные не выберутся».
Лязгнул запор, участковый отворил двери.
В тёмном фургоне было лучше, чем в открытом кузове зимой, Васе доводилось так ездить, но всё равно было не по себе.
Оперативная группа выбралась наружу. Машина заехала в открытый двор дома 17 по улице Подрезова. До разрухи он был полностью замкнут, но наружное строение с воротами разобрали ввиду необратимого упадка. Ныне жилой комплекс представлял собою пятиэтажное здание с парой двухэтажных флигелей, пристроенных друг к другу буквой «Г» слева и углового дома 15 справа — четырёхэтажного, с эркерами, башенкой и мезонином, куда при царе пускали малоимущих жильцов, а после Революции жильцы во всём доме сравнялись.
