Отдохнул Степа, и ему велели собирать куски железа, которые кран растерял по цеху во время загрузки. Большие куски парень обходил, но и маленькие были тяжелы, он прижимал их к груди и, пыхтя, тащил к мартену. Четыре часа показались Степе длинными-длинными, вернулся он в барак усталым и тотчас заснул.
Для Степы потянулись трудовые дни; потребовалось много времени, чтобы он привык к своей работе, научился делать ее быстро и не уставая. Каждый день видел он, как сливали тысячи пудов расплавленного металла, делались из него болванки и перевозились на неутомимых вагонетках в другие цехи. Ему хотелось узнать, что делают там с этими болванками, но отец запретил «шляться по цехам».
— Попадешь под колеса, и пиши пропало. Сходим как-нибудь вместе.
В свободное время парень бегал купаться на пруд, завел удочки, вечером глядел «живые картины». Теперь он не боялся, что они убегут с полотна, и хорошо запоминал, кто кого убил и кто кого любил, а в картинах только тем и занимались, что любили да стреляли друг в друга.
Знакомых ребят у Степы было немного. Раньше всех он сошелся с Егоркой, который жил у гармониста Савки.
Жил гармонист на краю поселка в дряхлой избенке, у которой и крыша протекала, и вместо стекол были тряпки, а калитка висела на одной петле и скрипела. Проходя мимо этой избенки на пруд, Степа всегда слышал, что в ней играет гармонь. Однажды он остановился, прислонил удочки к стене и поставил туес для рыбы на землю. Долго играла гармонь, потом передохнула и начала играть другим голосом, затем третьим.
«Мне бы такую, — думал Степа, — которая на разные голоса».
Открылось окно, из избенки высунулась лохматая ребячья голова и спросила:
— Слушаешь?
— Слушаю.
— Ловко я орудую?
— Да неплохо. Только не врешь ты?
— Это насчет чего?
— Не ты ведь играешь?
— Иди в избу, тогда и узнаешь, кто играет.
Степа подхватил удочки, туес, зашел в избу и бесконечно удивился. На столе, по всем лавкам, на полках стояли рядами гармони, большие, малые, с колокольчиками и без колокольчиков.
— Видишь, сколько? — сказал Егорка. — И на каждой я умею играть.
— Все твои?
— Есть наши, есть и чужие. Мастерская здесь Савки-гармониста. Не слыхал?
— Не слыхал.
— Ну, услышишь, всему заводу известен. На гармонях первый мастер, а я — второй.
— Ты не Савка?
— Егорка я, ученик Савкин. Слушай!
Егорка взял большую гармонь, сел на табурет, закрыл глаза, с минуту посидел без движения и заиграл. Ловко прыгали его пальцы по ладам, гармонь орала шумными грубыми голосами. Егорка, не открывая глаз, покачивал головой, лицо его было бледно и каменно-неподвижно.
Вдруг он ударил ладонью по ладам, они рявкнули, и сунул гармонь на лавку.
— Видал?
Степа ничего не ответил, только завистливо посмотрел на маленького тщедушного музыканта, которому было не больше двенадцати-тринадцати лет.
Егорка взял другую гармонь и заиграл плясовую. Теперь глаза его были открыты, лицо усмехалось, и космы волос подпрыгивали, точно хотели сорваться с головы и пуститься в отчаянный пляс. У Степы заходили ноги, плечи, выпрямилась спина и руки сами подбоченились.
— Ага, — закричал Егорка, — пробрало! Да у меня столбы запляшут. Приходи в другой раз, когда Савка будет дома, он уж распотешит.
Степа зачастил в избенку гармониста; он молча садился в уголок и слушал, как тешились гармонист и его ученик.
Савка знал всего только две вещи: гармонь и вино. Он постоянно играл и прекращал играть только затем, чтобы сбегать в лавку за бутылкой водки. Жена его забывала топить печь, подметать пол, стирать белье, она садилась против мужа, подпирала рукой подбородок и слушала часами.
Накоплялся сор, дырявилась избенка, вылетали стекла, а Савка играл, ничего не замечая, жена слушала и не могла нарадоваться, что у нее такой редкий муж.
Играя, Савка закрывал глаза и покачивал головой, у него-то и научился Егорка всем этим ухваткам.
В обычное время гармонист ходил босой или в опорках, без картуза, в рваной одежонке, но в праздники он одевался в суконную пару, хромовые сапоги и серую кепку, из-под нее выпускал клок распущенных волос. Савку знали не только в поселке, но и по всей округе.
Случалось, что он начинал тосковать, тогда брал лучшую гармонь и уходил бродить. Не показывался Савка в заводе месяц, два и больше, возвращался же всегда веселым и с деньгами. Его кормилицей и поилицей во время бродяжеств была гармонь.
Савка был хороший мастер, он мог наладить и самую дрянную гармонь, но не любил заниматься этим скучным делом, предпочитал жить впроголодь, но весело, с музыкой и вином.
— Продай мне гармонь, — сказал однажды Степа.
— Могу, любую.
— Дорого будет стоить?
— Для тебя, ради дружбы, найду за пять рублей, оно конечно, неважную. За десять будет лучше, за двадцать пять двухрядка, а за полсотни баян. Всего только полсотни, нигде за такую цену не купишь.
Степа облюбовал себе двухрядку с колокольчиками и решил ждать, пока не соберет двадцать пять рублей.
— Играть меня научи.
— Егорка научит, приходи к нему.
