Егорка согласился быть учителем и за всю науку потребовал один рубль. Степа каждый день после работы начал приходить к нему. Глядел Савка, как работает парень пальцами, и одобрительно ворчал:
— Учись, учись… До Савки не дойдешь, а около него будешь. До Савки трудно, я ведь трех лет за гармошку взялся. У меня губная была, так я ее не выпускал, как соску во младенчестве. Можно сказать, всосал эту науку.
Большой дружбы между Степой и Егоркой не установилось. Егорка считал себя учителем и задирал нос; он смеялся над Степой, когда тот делал ошибки на гармони, потом рубль платы требовал вперед и целиком, а уславливались они, что будет Степа платить по четвертаку в месяц.
Истинная, крепкая дружба завязалась у Степы с Афонькой из столярной мастерской. Повстречались они во дворе.
— Из какого цеха? — спросил Афонька.
— Из мартеновского.
— А я из столярного.
И без слов было ясно, что столяр. На нем висели цепкие, скрученные в змейку, стружки, в нечесаных волосах опилки, рубаха и штаны зашлепаны красками, весь он пропах олифой и спиртовым лаком.
— С кем ты водишься?
— Ни с кем не вожусь, — ответил Степа.
— Приходи ко мне в мастерскую! — пригласил Афонька. — Будем водиться.
— Ладно.
— Валяй сегодня.
И разошлись каждый на свою работу. Завод гудел третий раз, торопил запоздавших.
В столярной мастерской заканчивались работы. Все мастера мыли руки, запачканные клеем, обдували с инструментов пыль, стружки и уходили. Никто из них не забыл, уходя, крикнуть:
— Маркелыч, до свиданья!
А Маркелыч, старший мастер, копался у точила и откликался:
— Всего хорошего!
Один из рабочих уронил точило на пол, и камень разбился. Маркелыч обдумывал, как бы скрепить его.
Афонька жесткой метлой подметал пол, нырял под верстаками, переставлял доски и, весь взлохмаченный, напоминал разыгравшегся медвежонка. Ему хотелось подобрать стружки и вместить их в небольшую корзину, но стружки упрямились, хватались за метлу, за Афонькину одежонку и сделали из парня смешное чучело.
— Афонька, ты скоро? — спросил Маркелыч.
— Да они упрямятся.
— А ты переупрямь!
Маркелыч любил чистоту и от Афоньки требовал, чтобы стружки лежали на своем месте, а не валялись где придется.
Открылась дверь с тоненьким длинным скрипом, и в мастерскую заглянула Степина голова.
— Иди, здесь! — кинулся Афонька к Степе, втащил в мастерскую. — Маркелыч ничего.
— Чего там про Маркелыча шепчетесь?
— Да говорю, что ты ничего не скажешь.
— А вдруг скажу. Кто такой? — строго крикнул Маркелыч, но лицо его смеялось, и ребята поняли, что он шутит.
— Мой товарищ из мартеновского.
— Ого, из самого пламени человек, уважать надо.
Маркелыч кинул разбитое точило в угол и начал выбирать из бороды и длинных седых волос мелкие застрявшие опилки.
— Маркелыч, а ты гребнем, — посоветовал Афонька.
— Гребень дома.
— Давай я выберу.
— Так и допущу такого стрикулиста до своих волос.
После мартеновского цеха столярная показалась Степе благодатью. Тихо, нет обжигающего пламени, пахнет красками, клеем, деревом. Он поднял сосновую доску, погладил ее выструганные бока, понюхал. Вкусно.
— У нас в Дуванском леса сосновые пахнут… лучше здешнего, — похвалился Степа.
— А я на Кочканар ездил, гора такая. Вот там лесов кругом. — Афонька раскинул руки, будто хотел охватить кочканарские леса.
— С кем ездил?
— Экскурсия была. С Кочканара о-е-ей как далеко видно. Афонька и Степа решили прогуляться по всему заводу.
— Давай так: куда болванки, туда и мы! — предложил Степа.
Афонька согласился.
Из мартеновского цеха в прокатный вереницей ползли вагонетки, нагруженные тяжелыми болванками. В одном конце прокатного стояли кирпичные печи. В них бушевал пламень, а в нем лежали длинные раскаленные плахи и не сгорали. Это и были болванки, их разогревали для проката.
Ребята остановились у одной из печей. Там трое рабочих запустили в пламень длинный железный крюк и вытягивали им одну из раскаленных болванок.
Вытянули, прицепили к цепи, которая спускалась сверху, один из рабочих вцепился в болванку клещами.
— Эй, посторонись! — крикнул он.
Ребята отскочили к стене. Болванка пролетела мимо них огненной бомбой величиной со ступу. За ней пробежал черный от копоти рабочий, он толкал ее, а цепь поддерживала на весу. Сама цепь при помощи блока скользила по висячей рельсе, и блок во время бега пронзительно скрежетал.
Бомба и рабочий умчались в другой конец цеха, черная мгла которого все время освещалась такими пролетающими кометами.
— Рабочих этих зовут бегунами, — шепнул Афонька.
Ребята пошли в другой конец, где были прокатные станы. Они стояли рядами, в каждом крутились два блестящих вала, один навстречу другому. Прибегая с болванкой, рабочий совал ее между валов, они сплющивали ее и вытягивали в длинную красную полосу. Следующий станок рубил эту полосу на небольшие плитки, чтобы из каждой мог получиться один кровельный лист.
