— Парень, ты какой-то чудной! Не горюй, бывает и хуже.
Степа недолго просидел у отца, простился и ушел. Он хотел было тотчас же сесть на поезд и уехать в Дуванское, но подумал, что нехорошо бросать отца, к тому же на станции гудели паровозы, лязгали буфера и пугали его не меньше, чем пугал завод. Всюду было железо, везде оно грозилось, могло прищемить, искалечить, раздавить.
Только вечером, весь день пробродив по городским садам, передумав обо многом, решился Степа прийти в заводской барак. Утром он встал очень рано и ушел на пруд, где сел поближе к воде и наблюдал, как плещется рыба. Солнце пригревало ему спину и голову, ветер холодком опахивал лицо, облака бежали вдаль и звали за собой. Парень тоскливо провожал их глазами, завидовал их простой жизни, в которой один бег над горами, поселками, над всей широкой землей.
В полдень он зашел в столовую и купил обед; когда ему подали железную ложку, он попросил убрать ее и принести деревянную.
Неустанно бежали дни, как облака в ненастную пору. Степа не появлялся в цехе, не заходил к Егорке-гармонисту, забыл и про Афоньку. Он коротал свое время то на пруду, то в лесу, то уходил в луга и подолгу лежал среди высокой травы, готовой к сенокосу.
Старший рабочий от мартена два раза присылал за ним, но парень оба раза отказался идти; тогда рабочий пришел сам.
— Я ведь за тобой: будешь работать аль лодыря гонять хочешь?
— Лодыря гонять.
— С тобой делом говорят, делом и отвечай!
— Не пойду я в цех.
— Как хочешь. А отец ничего не скажет?
— Когда отец выйдет, тогда и послушаем.
— Грубиянить начал, рано, рано.
— Я, может, уехать задумал.
— Это другой сорт, так и говори.
Пришел Афонька навестить друга; вытащив его из барака на плотину, посадил рядом с собой и пристал с расспросами:
— Чего ко мне не заходишь? Маркелыч, и тот вспоминает. Об отце горюешь? Сказывают, и цех забросил.
Степа ближе придвинулся к Афоньке и рассказал, что боится железа. Он много думал: пожалуй, без железа, чугуна и меди не проживешь, а вот пойти в завод не может.
— Пальцем к железу прикоснуться боюсь.
— А ты хвать его сразу, и все пройдет.
— Не пройдет. По всему телу дрожь, когда увижу.
— Дрожи, а сам хватай, я вот ничего не боюсь.
— Домой поеду, землю работать.
— И там ведь железо; топор, пила, гвозди.
— Пойду пастухом. — Да вспомнил Степа, что у Якуни дудка медная, и тяжело вздохнул.
Афонька же все уговаривал:
— Пересиль себя и в руки его, оно ведь не кусается. С горячим опасно.
— Забыть надо, тогда, может быть, и бояться перестану. Ты хотел меня к Коркину сводить.
— Пойдем, он теперь в клубе.
Коркин, безусый, громогласный комсомолец, выслушал Степу, записал, что нужно было про Настю Дымникову, потом сказал:
— Дня через два зайди, будет готово.
И действительно, через два дня он вывалил перед Степой пачку справок, книжек, газетных вырезок, где подробно описывалось, какие школы есть в городе и как в них поступить.
— Вот здесь все, что надо. Куда-нибудь твоя девка и подойдет, а не подойдет, подведем, лишь бы учиться хотела да не была дурой.
— Письмо ей надо написать и растолковать все.
— А ты пошли эту кучу, сама поймет.
Но Степа все-таки к куче справок приложил коротенькое письмо.
«Посылаю тебе все, что раздобыл комсомолец и наш завклуб Коркин. Он парень — голова. Прочитай и напиши, в какую школу хочешь. Я скажу Коркину, он дело обделает. Не бойся, в городу тоже люди, и хорошие есть. Кланяйся от меня своему дедушке и скажи, что прохожий народ разный: одни забывают, а другие помнят.
Получился большой пакет, и взяли за него со Степы пятьдесят копеек, но сказали, что дойдет он до Озерков обязательно, а если Настасьи Дымниковой нет в Озерках, уехала, то вернется обратно.
«В Озерках, чай, сроду таких пакетов не получали. Ох и обрадуются!» — думал парень и сам радовался, что недаром истратил полтину.
Доходил месяц июнь, когда дни бесконечно длинны. В один такой день можно уйти до синих вершин, которые еле видны с завода, на поезде можно проехать целую страну. Степе так и представлялось, что сядет он утром в вагон и поедет. До полудня минует Главный Уральский хребет и перевалит на западную сторону, в полдень высадится на станции и узенькой тропкой пойдет в Озерки.
Он соскучился по реке Ирени, и у него найдется время, чтобы искупаться в ее чистой холодноватой воде. В Озерках он зайдет к Насте Дымниковой, справится, получила ли заказной пакет, расскажет про город и все-таки к концу того же дня успеет прийти в Дуванское, а наутро возьмет косу и отправится на дальнюю заимку среди гор и шумливых родников.
Никак не мог побороть Степа своей боязни перед железом и пламенем; гул завода беспрестанно напоминал ему крик ошпаренного отца. Парень твердо решил уехать в Дуванское, где нет этого гула. Он начал ежедневно ходить в городскую больницу и узнавать, когда выпустят отца. Обещали выписать в ближайшие дни.
Однажды он встретил в городе мужика с возом пахучего, недавно скошенного сена.
«Косить бы и мне, а не валяться по нарам», — подумал раздраженно.
А в бараке встретили парня радостно:
