У прокатных валов не умолкал гуд, через короткие промежутки вихрем взлетали искры. Бегуны появлялись и исчезали мгновенно; Степа не мог разглядеть их лиц и одежды, он видел только руки с клещами, напряженные и еще более неумолимые, чем клещи. Цех напоминал темную ночь, в которой бушует гроза с молниями и громом.
Железные плитки опять кидались в печь, оттуда рабочий хватал их прямо клещами и совал в валы, которые прокатывали листовое железо. Со звоном и огненными брызгами пролетала между ними плитка, другой рабочий подхватывал ее и посылал обратно. Много раз пропускали ее между валами, а она ширилась и удлинялась, когда же вырастала в кровельный лист, ее увозили долой из цеха.
Здесь Степа разглядел, что у рабочих-каталей[15] усталые, бледные лица, уши заполнены копотью, губы черны и одежда во многих местах прожжена. Им некогда было передохнуть, валы крутились безостановочно, красные листы летали с быстротой молний, нужно было их хватать и посылать снова, а вагонетки все ползли и ползли, и не видно было конца их тяжелой скрипучей веренице.
Из листокатального ребята вышли на пруд, оттуда был виден веселый город, с крышами, сверкающими от солнца. Перед глазами у Степы все еще крутились валы, летали огненные болванки, бегали измученные люди, в ушах скрежетали блоки, плакали краны и звенели листы. Не с любованием, а со злостью посмотрел он на зеленокрыший празднично-яркий город и отвернулся.
На другой день Степа боязливо вошел в цех, он показался ему чужим и страшным. В лязге и скрежете железа ему опять слышались стоны. Не верилось, что жалуются и плачут в корпусах электрические краны, все думалось, что плачут люди. Не забывались бегуны, катали, руки неохотно тянули цепь и открывали задвижку. Казалось, что на мучение бегунам и каталям зажжена мартеновская печь и плавится металл. На заводе была еще старая, дореволюционная техника, страна еще не успела создать новую.
В этот день случилось событие, которое потрясло Степу, после чего он решил убежать в Дуванское, к своим полям, к реке Ирени и пастуху Якуне.
Делали выпуск железа, отец стоял у выходного отверстия с ломом в руках. Железный поток был ленив, а иногда прекращался совершенно. Бывает так, и почему — трудно объяснить. Петр сердился и яростно работал ломом.
— Проклятый шлак, чтоб ему не бывать на свете! — ругался он.
Поток остановился, подбежал мастер и крикнул:
— Бей сильней!
Петр широко размахнулся, ударил и с густым кряком выдернул лом обратно. Предательский металл не хлынул ручьем, а брызнул струйкой, которая взлетела вверх фонтаном и упала Петру на валенок. Запах горелой шерсти окутал всех, и крик, подлинный человеческий крик, ворвался в железный шум завода.
Степа хорошо распознал его и сам так же пронзительно вскрикнул.
Петра подхватили на руки, сдернули тлеющий валенок, самого положили в вагонетку и покатили с завода. Степа кинулся догонять, но споткнулся, упал и залился плачем. Сквозь собственный плач он слышал надрывный визг вагонетки и заплакал еще сильней. Его подняли и отнесли в барак…
Очнулся Степа в больнице, осмотрелся, приподнял голову. К нему подбежала сестра и начала уговаривать, чтобы он не вставал.
Степа покорно опустил голову на подушку, полежал с закрытыми глазами и спросил:
— Где тятька?
— Он в городской больнице.
— А ты не врешь? — И Степа недружелюбно посмотрел на растерявшуюся сестру.
— Мальчик, не волнуйся. Доктор не велел волноваться и вставать.
— Меня зачем сюда притащили?
— И ты болен.
— Я испугался.
— Да, испугался и заболел.
— Принеси мне пить. — Степа скинул одеяло и сел на кровать.
Как ни уговаривала его сестра лечь и быть спокойным, он отказался и заявил:
— Я теперь не болен, можно в барак. — Он был как-то странно спокоен и резок, точно решился на что-то опасное и большое.
Сестра позвала доктора, который потрогал Степе руку, сунул ему термометр под мышку и промычал:
— Нда-а… Здоров.
Но выписали парня только через три дня.
Вышел он из больницы на пустую поселковую улицу, поглядел на небо, на завод, который выбрасывал облака грязного дыма, и пришли к нему Якунины мысли:
«И зачем только стоят заводы? Грязнят небо, шумят и калечат людей».
Не зашел парень в барак, не заглянул в цех, а отправился в город искать больницу и отца. Встречая на дороге железные мосты, он обходил их стороною, в больнице не прикоснулся к медной скобке, а открыл дверь локтем. Железо, медь и вообще всякий металл вызывали в нем дрожь. В больнице его провели к отцу, который встретил сына улыбкой и сразу же сказал:
— Удачно я ошпарился, нога будет цела, через месяц выйду на работу. Завод-то как?
Степу поразила отцовская улыбка и слова, он хотел спросить:
«Не врешь ли ты? Как можешь улыбаться и думать о заводе, когда лежишь на железной койке и с ногой, изуродованной железом?» — но не спросил, а сел и нахмурился.
— Я про завод спрашиваю, — напомнил отец.
— Про какой?
— Про наш.
— Не знаю, и меня ведь в больницу возили.
— Тебя?
— С испугу и я заболел.
Степа видел отцовскую ногу, забинтованную до колена, улыбающееся лицо и не понимал, как можно улыбаться.
