Не знаю, как в реальности, но вроде бы голос достаточно безразличен и равнодушен. Что просто отлично. Даёшь невозмутимость, Покровская. Полнейшую безмятежную невозмутимость. Ты справишься. И это, не реагируй на сверлящий тебя до сухожилий пронзительный взор всяких непонятных типчиков.
— Ты мне не веришь, — ну блин. Повторюсь: это вопрос или утверждение? Ему бы над интонациями поработать.
— Конечно, верю, — успокаиваю его я. — Твоему типажу всегда кто-то нравится. Каждая вторая — мимолётная влюблённость, каждая третья — любовь до гроба. С первыми по списку пока неясно, но видимо они автоматом выходят в ранг невест. Ай… — подскакиваю на месте, обиженно потирая лоб, в которой прилетел щелбан. — За что? Правда глаза колет?
Глеб тяжело вздыхает.
— Не знаю, как так получается, но мне хочется одновременно и придушить тебя, и поцеловать.
— Я всегда знала, что в тебе дремлет садист. У тебя точно нет красной комнаты с плётками?
— Покровская, не доводи до греха. Не успокоишься и появится. Обустроенная специально для тебя.
— Меня? Нет, дорогой, — активно и отрицательно мотаю головой. — Я в твою квартиру ни ногой. Точно не раньше, чем там проведут санобработку. Что-то мне подсказывает, что даже в борделях меньше вероятности подхватить сифилис.
— Б****, Мальвина! Сама напросилась! — не успеваю дать дёру: на меня наваливаются и пытаются уронить обратно на постель. А-а-а! Ахтунг! Ногти к бою! Живьём не дамся!
Не очень удобно сопротивляться свернувшись в три погибели, но я стараюсь. Извиваюсь, дрыгаю конечностями и даже предпринимаю попытку цапнуть Воронцова за ляжку, но зубы лишь поверхностно скользят по жёстким джинсам, не причиняя ему никаких неудобств. Зато в следующее мгновение изумлённо вскрикиваю сама. Укусил! ОН МЕНЯ УКУСИЛ!
Битва проиграна. В непростительно неподходящий момент отвлекаюсь и теряю бдительность. Сваливаемся на пол, и победитель с гордым видом усаживается на меня сверху, зажимая коленками. Ловлю флешбэк. Опять мы в моей комнате. Опять на ковре. И опять я под ним…
— Слезь с меня, — отплёвываю упавшие в рот волосы.
— Только это от тебя и слышу. Хоть бы раз попросила, наоборот, залезть, — вместо того, чтобы подчиниться, ко мне склоняются, но я упираюсь Глебу в грудь выставленными руками, не позволяя дистанции сократиться. Будто осталось что-то, что ещё не нарушено. Мы так и перешли уже все границы.
Мои запястья без труда перехватывают и ныряют с ними под мужской дорогой свитер. Ладони обжигает обнажённое тело. Крепкое, жилистое. Не перекаченное, даже худоватое, но твёрдое настолько, что хочется прильнуть ближе, притворившись слабой и беззащитной. Тв-о-о-ою ж…
Ощущение шипящего масла на раскалённой сковородке, где я — это масло. Масло, что сейчас тает и растекается бесформенной лужей. Поперёк горла встаёт ком. А, нет. Не ком. Это сердце застревает в глотке. Дышать тяжело. Говорить вообще невозможно. Во рту пересыхает. От запаха одеколона сносит крышу. Уважаемые коллеги, кажется, мне пиз***.
Видя, что я уже не способна сопротивляться, Воронцов отпускает мои запястья и медленно скользит вверх до локтя, вызывая из спячки офигевающие мурашки, а потом внезапно перекочёвывает на мой живот, без стеснения забираясь под ткань толстовки. Вздрагиваю, пытаясь оттолкнуть его, но меня снова ловят, переплетая наши пальцы. Боже, остановите это безрассудство!
Тело пронзает разрядом молнии: мягкие губы прокладывают влажную дорожку выжигающих до состояния пепла поцелуев по моей гусиной коже. Медленно и так трепетно… Толстовку задирают по самое не хочу. Снова торможу его, но вяло, скорее для галочки. И Воронцов это чувствует.
— Расслабься. Просто расслабься. Ничего не будет, пока не дашь согласие, — шепчут мне, заставляя цепенеть от новой порции поцелуев, считающих каждое моё ребро и спускающихся всё ниже, ниже и ниже…
Пока губы Глеба гуляют по животу, внизу которого всё пульсирует от возбуждения, его руки наслаждаются вседозволенностью. Одна впивается мне в бедро, обещая оставить на завтра память о себе в виде синяков, а другая играет со спортивным лифчиком. Дразняще рисует по нему узоры, забирается под резинку, касаясь груди… ласкает её. Нет, больше не могу. Вырывающийся из меня тихий стон только подтверждает, что я на пределе.
Лицо Воронцова вырастает передо мной неожиданно. Он тоже уже не отдаёт себе отчёта. Чувствую напряжение в его штанах. Вижу затуманенный взгляд потемневших глаз, жадно всматривающийся в мои губы. Слышу его сбившееся дыхание и жду самый главный поцелуй, после которого у нас не будет пути обратно…
Жду поцелуя. Хочу его. Очень хочу. Да блин, спятить можно, как сильно хочу! Но хочу не всегда означает можно и нужно…
— Глеб, уходи, — возвращает нас в реальность слабый голос. Мой голос.
— Ч-что?
Такого он не ожидал. Хах. Думал, что уже победил? Значит, всё правильно. Моя решительность крепнет. А вот его разочарованность усиливается.
— Уходи. Если я тебя правда нравлюсь, просто уходи, — прошу я уже более твёрдо.
