Бляха муха цокотуха. Ну зачем, зачем он говорит такие вещи? Меня опять начинает лихорадить. Поутихшие гормоны шушукаются, готовясь отбивать по звоночку о готовности чечётку.
— Как хочется, так и перехочется, — собираю всю невозмутимость, чтобы выплюнуть ему эту фразу, разворачиваюсь и собираюсь уйти. Не получается, потому что ловят за локоть, впиваясь в кожу. Завтра буду вся в синяках. Не только на бедре.
— Повторяю вопрос, куда ты намылилась так поздно? — Глеб рывком разворачивает меня к себе.
— Кому поздно, кому рано.
— Мальвина!
— Пьеро.
Шутейка не зашла.
— Чего? Какой нахрен Пьеро?
— А какая нахрен Мальвина?
— Б****, как же ты порой умеешь бесить, — меня настойчиво подталкивают в спину. — Ну чего стоишь? Пошли.
— Куда?
— А я е*у, куда ты собралась? Вот туда и пошли.
Он? Со мной? Да я специально сваливаю, чтобы тщательно прополоть граблями башку и вымести его оттуда, а он со мной, понимаешь ли, намылился.
— Детка, ты просто космос! — удручённо присвистываю я. — А тебе что-нибудь говорит такое понятие, как "личное пространство?"
— А тебе что-нибудь говорит такое понятие, как "кто-то сейчас договорится"?
— Это угроза?
— Нет. Вот угроза! — его пальцы требовательно сгребают мои волосы на затылке. Возмутиться не успеваю. Вместо этого изумлённо выдыхаю, когда в мои губы впиваются поцелуем.
Он всё-таки сделал это. Делает. Целует… Целует, но не получает ответа. Потому что я в смятении. В ступоре. В полном трансе. Стою с широко распахнутыми глазами и понятия не имею, как реагировать. Ответить или… ОТВЕТИТЬ? Ни за что. Нельзя! Я же уже решила!
Предпринимаю попытку отпихнуть Воронцова, но это словно в дерево кулаками бить. Мне больно, а дереву хоть бы хны. В этот раз он ожидает сопротивления и сразу обездвиживает меня, вдавливая в себя с такой силой, что я снова выдыхаю, невольно приоткрыв рот.
Такой возможностью не могут не воспользоваться и прорываются языком на запрещенную территорию, наказывая меня за медлительность. Как горячо. Как сладко. Как страстно и… В тишине улицы раздаётся протяжный стон. Мой стон.
Отяжелевшие веки сами опускаются, а колени подгибаются в накатившей слабости. Точно бы грохнулась, если бы Глеб меня не поймал. Кошмар! Унизительнее и не придумаешь. Такая слабая и вся в его власти. Ну уж дудки, Казанова. Поле боя твоё, а правила мои!
Обхватываю ладонями его за лицо, касаясь напряжённых острых скул. Больше не сдерживаюсь и целую в ответ так, как не целовала никого уже очень давно. Жадно. Напористо. Глубоко. Мои старания окупают себя и улица снова слышит стон. Но на этот раз не мой. Вот теперь необходимо заканчивать. Немедленно, сила воли и так уже на сопельке висит…
Меня резко выпускают из объятий, и я зайчиком отпрыгиваю назад, тяжело дыша. Чеслово, будто убегала от толпы голодных зомбаков, но на деле все силы ушли на то, чтобы оборвать поцелуй. Истерзанные губы ноют и просят ещё. Пульсирующие на затылке волосы просят ещё. Тело просит ещё. Я мысленно прошу ещё…
А вот Воронцов больше ничего не просит.
Айфон с включённым фонариком упал на землю, когда он подхватывал мою неуклюжую тушку, так что наши силуэты окрашивает слабым ореолом. В полумраке с вызовом смотрю на него. Он на меня. Спокойно так смотрит. А я была уверена, что втащит. Чисто на реакции. Поэтому и отскочила.
— Одно скажу точно: ты не разочаровываешь, — хмыкает Глеб, вытирая кровь с прокушенной губы. — И целуешься ох**нно. Оно того стоило. Хочу ещё!
Он что, из принципа на своих ошибках не учится? Какой ещё???
— Иди в задницу!
— В твою? Это официальное разрешение?
Моя ладонь взмывает в воздух, но цели так и не достигает. Её перехватывают, не позволяя свершиться пощёчине.
— Акела промахнулся. Не разочаровываешь, но становишься предсказуемой, — улыбаются мне. Буднично так улыбаются. Белозубо, беззаботно. Словно тяпнул кофейку на сон грядущий, а не совал только что свой язык мне в рот.
— Больше не делай так, — прекрасно представляю, как глупо звучит такое требование после того, как я сама же на нём висла. Но ничего лучше в голову не приходит. Лыбиться как ни в чём не бывало я, в отличие от него, не могу. Таким лицемерием, увы, природа меня не наградила. — Никогда.
— Прикалываешься? Да я теперь от тебя не отстану.
Нет. Это перебор. На сегодня достаточно этого театра абсурда и рассадника порока. И взаимного обмена бацилами тоже хватит! Нашариваю на земле рюкзак и перебрасываю его обратно через забор. Уходить в ночной загул больше не хочется, да и не можется. Колени до сих пор подкашиваются. Движения замедленные, корявые. Будто под наркозом. Настолько торможу, что мысок соскакивает с сетки, а кожу указательный палец глубоко царапается об острый выступ. Блин. А ну соберись, бестолочь ведомая!
Со второго раза получается нормально подтянуться, правда на ноги приземляюсь, как неуклюжий носорог. Боковым зрением замечаю, как за спиной отключается фонарик, снова пряча в темноте Воронцова.
— Покровская, — окликают меня негромко. — Лучше не сопротивляйся. Не трать своё и моё время. Ты всё равно будешь моей.
