Однако к XIX в. идея «осквернения» практически переставала служить надежным логическим обоснованием дискриминации париев. С одной стороны, потому что резко вырос диапазон занятий сэммин и доля «оскверняющих» видов работ соответственно уменьшилась. А с другой стороны, «грязные» занятия и действия постепенно получили какое-то распространение и среди широких слоев «чистого» населения: убоем скота и кожевенным производством (особенно из шкур оленей, медведей и других диких животных) стали заниматься и некоторые хэймин. Более широко распространился и обычай употребления в пищу различных видов мяса, хотя еще в очень незначительном количестве и чаще всего в слегка завуалированном виде, что вряд ли кого-нибудь могло
обмануть. В XIX в. в Эдо и в других крупных городах Японии уже широко продавали мясо (оленину, медвежатину и др.). но под более приемлемым для благочестивых японцев названием «лекарство», «черная акула» [89, с. 153—154]. Кроме того, в городских лавках более широко торговали мясом птицы, яйцами, икрой. Знать же всегда сравнительно свободно питалась мясом, в первую очередь мясом животных, убитых на охоте.
Идея «осквернения» все же не исчезла полностью, поскольку париев по-прежнему воспринимали «нечистыми». Она лишь несколько видоизменилась, став в большей степени социальной по своей сути. Если раньше о жителях бураку думали и говорили в общем так: «Парии осквернены потому, что занимаются грязными, недостойными обычного человека делами», то в конце XVIII •— в XIX в. формула их осуждения изменилась следующим образом: «Раз человек относится к категории сэммин, то он уж тем самым и осквернен». Следовательно, в данном случае «осквернение» уже не обязательно связывалось с какими-то определенными видами деятельности, а с естественно воспроизводимым по наследству социальным статусом. Считалось, что именно он и наделял человека не только определенным набором личных качеств, в основном отрицательных, но и субстанцией «оскверненности».
Однако в XVIII—XIX вв. психологическая отчужденность париев определялась уже не только представлениями об их «оскверненности», но и широко распространенной идеей «навлечения беды», которая способствовала дальнейшему ухудшению отношения к ним.
Собственно, идея «навлечения беды» в эпоху Токугава касалась не одних только париев. В этом плане они не были каким-то исключением. Так, например, в Японии издавна существовало представление о том, что девушки, родившиеся в год лошади4, выйдя замуж, обязательно навлекут на своих супругов и детей всяческие беды. И это суждение было далеко не забавным предрассудком. Практически девушки, родившиеся в этот злосчастный год, оказывались в положении настоящих изгоев, близком к условиям жизни сэммин: их все сторонились, боялись и презирали. Но для представителей всех сословий существовала возможность избежать подобного положения. Свадьбы обычно назначались таким образом, чтобы в роковой год лошади в новых семьях вообще не родились бы дети, неизбежно обреченные на унижения и отверженность. Поэтому в стране, во всех сословиях, как правило, имелось крайне мало девушек (как и юношей), родившихся в этот «страшный» год. А если и были, то они скрывали дату своего рождения как самую большую тайну [89, с. 147—148].
Парии же не могли скрыть своей «подлинной сути», и «обычные» японцы теперь еще более тщательно уклонялись от любого контакта с париями, стремясь уберечь себя не только от «осквернения», но и от возможного несчастья. А если тем не менее все же случалась какая-либо беда, то они чаще всего винили в ее приходе жителей бураку.
Можно привести множество примеров этого. Так, когда во время какого-то деревенского праздника в одном из центральных районов страны участник соревнований по борьбе сумо (вид японской борьбы) получил серьезную травму, присутствовавшие при этом зрители, ничуть не сомневаясь, решили, что виновником неожиданного несчастья мог быть лишь «проклятый эта», и стали искать в толпе зрителей париев. Страсти при этом настолько накалились, что были избиты даже люди, которых ошибочно приняли за париев [50, с. 211—212]. Или когда в 1830 г. в одном из храмов, в который традиционно многие десятилетия совершали паломничество и парии, произошел пожар, находившиеся там «обычные» прихожане решили, что беду навлекли, конечно же, сэммин. И хотя они и не нашли среди собравшихся богомольцев париев, они все же договорились впредь всегда мстить «грязным эта» за совершенную подлость и за присущую им всем злокозненность [50, с. 211].
Идея навлечения беды определяла характер отношений к париям не только в каких-либо частных случаях. Она содействовала созданию и общих правил, укреплению новых традиций, имевших, как всегда, силу строжайшего закона. Проиллюстрируем это положение на одном примере.
