В какой-то мере эта проблема становилась проблемой внутри-сословных классовых противоречий. В результате ухудшения положения основной массы сэммин она все больше становилась проблемой нищеты и трущоб. И не удивительно, что стихийные бедствия наносили максимальный ущерб именно тем районам, где проживали парии. Так, 'например, во время голода 30-х годов XIX в. только в районах Кинки погибло до 20% всех жителей бураку [51, с. 364].
Но вместе с тем в этой наиболее угнетаемой и презираемой части общества продолжал формироваться социальный слой «своих» угнетателей. Об этом свидетельствуют даже некоторые правительственные акты. Например, когда в 1805 г. власти в очередной раз с гневом осудили париев за то, что они, забыв о своем статусе, строят себе добротные дома, носят красивую одежду, посещают чайные дома и позволяют себе общаться с хэймин как с равными, они имели в виду, бесспорно, не всех париев, а только их обогащавшуюся предпринимательскую верхушку [55, с. 258— 259]. Подобные предупреждения дают довольно четкое представление и о некоторых особенностях жизни богатых сэммин.
Социальное расслоение сословия отверженных нашло наглядное отражение даже во внешнем облике их поселений. Так, в деревне Ватанабэ среди скопища жалких и обветшалых домов в первой половине XIX в. все больше появлялось новых, крепких и богатых жилых зданий, лавок и складов состоятельных сэммин— старост, перекупщиков, маклеров, ремесленников. Такие же внешние изменения можно было наблюдать и во многих других городских и сельских бураку, в которых окрепли свои оборотистые и богатые дельцы, по положению, занятиям и интересам относящиеся, скорее, к категории помещиков, кулаков или предпринимателей. Даже в среде хинин появились довольно богатые и социально обособившиеся от остальных париев семьи.
Перемены в содержании проблемы сегрегации ставили перед париями новые задачи, выходящие за рамки сословных интересов. В этих условиях они уже не могли ограничиваться лишь требованиями отмены сегрегации. Разные группы отверженных стремились к удовлетворению и своих собственных социальных нужд, что сближало их с соответствующими группами других сословий. В их среде стали раздаваться требования, направленные на укрепление позиций предпринимателей, помещиков, кулаков, а также средних и низших слоев горожан и крестьян.
Таким образом, экономическая и социальная эволюция бураку находилась в русле тех перемен, которые, по существу, ослабляли сословную систему в целом, наносили удар по одной из главных основ политики бакуфу. Поэтому вполне объяснимо, что усилия сёгуната сохранить и упрочить всю сословную систему с особой жестокостью и нетерпимостью проявились в попытках укрепить рамки сегрегации сэммин.
< И тем не менее, несмотря на все внутрисословные перемены, в целом барьер сегрегации, отделявший париев от остальных японцев, практически всегда оставался достаточно прочным. Важную, даже возрастающую роль в сохранении такой изоляции жителей бураку играли не столько официальные законодательные акты, сколько многовековые традиции и предрассудки.
Каким же образом эти традиции и предрассудки воздействовали на положение дискриминируемого меньшинства? Какова их роль в создании определенного социально-психологического климата? Какие перемены происходили в этой сфере в рассматриваемое нами время?
В ранний период эпохи Токугава презрение к париям еще не имело такого всеобъемлющего и ярко выраженного характера, как в конце эпохи. В XVII в., например, им нередко доверяли рыть общие колодцы и строить тории без боязни осквернить эти сооружения3. Даже точные границы презираемого сословия официально еще не были определены. Так, представители местной администрации иногда обращались к центральным властям с запросами относительно государственных принципов классификации сэммин, выясняя, кого же следует относить к категории эта [74, с. 99]. Однако к концу XVII и на протяжении XVIII в. условия и принципы социального обособления париев постепенно были строго регламентированы властями и стена их отчуждения значительно упрочена.
Как известно, политика сегрегации париев в условиях феодальной Японии базировалась на вполне определенной идейной основе. Ее суть составили синтоистские и буддистские представления об «осквернении». Эту идею «осквернения» власти, в том числе и правители Токугава, постоянно поддерживали и закрепляли юридическими актами. Например, в 1683 г. был издан специальный указ, определявший, что употребление в пищу мяса коров, лошадей, свиней, ягнят, медведей, кабанов и обезьян «оскверняет» людей на 100 дней. Сравнительно безопасным в этом отношении, оказывается, было только мясо птицы и рыбы [93, с. 78—79]. Но в социальном плане употребление в пищу любого мяса считалось вполне допустимым и приличным лишь для париев [и... для знати].
