— Кого это ты назвал невеждой? — крикнул другой зевака, мясистый парень, в котором я узнал одного из работников кузницы. К своему ужасу я заметил, что на громкие голоса вышло ещё несколько человек. Маленькая группка смущённых зрителей превращалась в толпу, и к тому же разгневанную.
— Просящие учат меня свиткам, и я им за это благодарен, — продолжал трудяга. Его голос распалялся, а лицо краснело, но краткий взгляд, который он бросил в сторону хранителей, заставил меня сомневаться в искренности его гнева. В Каллинторе всегда было выгодно заискивать перед ортодоксальными властями.
— Как нищий благодарен за объедки, которые ему бросают? — крикнул в ответ Брюер, и гнев сделал его голос намного убедительнее. — Ты единомышленник или раб?
— Еретик! — крикнула старуха, и я знал, что этот крик почти наверняка подхватят по меньшей мере несколько человек из хоть сколько-нибудь приличной толпы. — Ересь навлечёт на нас Второй Бич!
В итоге хор осуждения стал таким громким и наполнился таким искренним гневом, что хранителям наконец пришлось взяться за дело. Увидев, как они начали проталкиваться через толпу, я бросился к Брюеру, который тщетно пытался перекричать раскаты праведного гнева.
— Может, хватит? — спросил я, посмотрев ему в глаза, и бросил взгляд через плечо на быстро приближавшихся хранителей.
При виде меня во взгляде Брюера снова появилась осмысленность, плечи опустились и пыл сменился тревогой. Впрочем, с ящика он не двинулся.
— Пошли, — сказал я, хватая его за рукав. — Надо идти.
— Эй, искатель! — сказал главный хранитель, властно указывая пальцем на Брюера, в то время как остальные хранители отпихивали в стороны других зевак. — Кто дал тебе разрешение проповедовать?
Увидев вызывающий блеск в глазах Брюера, я повернулся к хранителям и попытался говорить нейтрально-убедительно:
— Нет никаких стриктур, запрещающих проповедовать в Каллинторе.
Я капельку обрадовался, узнав в ближайшем хранителе знакомого служителя из святилища мученика Каллина, хотя он прищурился, глядя на меня, и не сразу признал наше знакомство.
— Но есть куча стриктур против ереси, — прорычал он. — Я-то думал, писарь должен такое знать.
— Я знаю. А ещё я знаю, что мой брат не сказал ничего, что противоречило бы стриктурам или свиткам. Он говорит лишь проповеди, которым учила нас восходящая Сильда, которую сам восходящий Гилберт поминал среди искуплённых.
В последние недели Гилберт широко использовал завещание Сильды в своих проповедях, иногда отдавая ей должное за многие прозрения, но не всегда. Возрастающая частота, с которой он её цитировал, и популярность, которую набирали его проповеди, напомнили мне один из любимых афоризмов Декина:
Имя восходящего Гилберта произвело больше впечатления, чем имя Сильды — хранитель умолк, а его спутники колебались. К счастью, их вмешательство сгладило недовольство толпы, и большинство теперь смотрело с живым интересом, а не с гневом. В Каллинторе с развлечениями всегда было туго.
— Так он твой брат? — спросил хранитель, с сомнением переводя взгляд с меня на Брюера и обратно.
— Мой брат по преданности Ковенанту, — ответил я, повернувшись к Брюеру, и настойчиво мотнул головой. Увидев, как тот без дальнейших возражений слезает со своего насеста, я скрыл вздох облегчения.
— Тогда научи его истинной природе преданности, — сказал хранитель. — Повиновение Ковенанту будет овеяно благодатью Серафилей превыше всех добродетелей.
— Разумеется, — весело согласился я, взял Брюера за руку и потащил прочь, пока он не успел ощетиниться. К счастью, чувство поражения в нём перевесило любые желания спорить, по крайней мере пока. Он позволил мне вести себя в сторону главного проезда, и даже не повернулся, когда хранитель крикнул нам вслед:
— Лучше держи его в наморднике, — крикнул он, вызвав смех в редеющей толпе. — Не все собаки приучены лаять.
Брюер молчал большую часть пути до нашего дома, повесив голову и хмурясь от поражения и недоумения.
— Сделаешь так ещё раз, и оставлю тебя хранителям, — сказал я. В ответ он лишь чуть пожал плечами. — Я серьёзно, — добавил я. — Добивайся изгнания, если хочешь, но мы ещё не готовы уходить. Пока.
Брюер, казалось, почти не слышал. Он молчал ещё несколько шагов, а потом пробормотал:
— Её слова. Её истина. Почему они не хотят слышать?
— Потому что это не она говорит, — ответил я, а потом немного приглушил голос, пытаясь подражать убедительному тону Сильды: — Дело всегда было не только в её словах, но и в её голосе. Дело было в её… — я замолчал, не в силах точно описать дар Сильды захватывать сердца. — Дело было в ней. А её теперь нет. Теперь есть только мы.
— Она мученица, — проговорил Брюер, практически с прежней страстью. — И должна быть провозглашена таковой.
