На высоком шесте, который держал воин впечатляющего роста, развевалось знамя с серебряным ястребом герцога Шейвинской Марки. Рядом с ним стоял человек куда менее примечательного вида, зато в намного более хороших доспехах, который читал развёрнутый свиток. Его слова адресовались паре десятков связанных пленников, стоявших на коленях и съёжившихся под опущенными алебардами людей в герцогских ливреях. Большинство из тех, кто встретил свой конец в сумерках этой битвы, стали жертвами безрассудного убийства, а вот герцог Эльбин Блоуссет, по всей видимости, желал вершить такие дела на более формальной основе.
— Ибо государственная измена не оставляет место для пощады, — зачитывал он голосом, который, как я понял, должен был символизировать суровое и непримиримое правосудие. А вместо этого на мой слух он напоминал гнусавый бубнёж равнодушного священника в пустом святилище. — Ни завещание, ни раскаяние, как словесное, так и денежное, не покроет преступление предателя, и его единственное обязательство — принять справедливое наказание без неблаговидных жалоб и трусливых проявлений. Так постановил король Томас Алгатинет сего дня перед лицом мучеников в знак смиреннейшей благодарности за благодать Серафилей.
Он ещё некоторое время говорил, то ли желая продлить страхи пленников, то ли из любви к своему голосу. Впрочем, я почти не слушал, поскольку всем моим вниманием завладела стройная и прекрасно одетая фигура, стоявшая в нескольких шагах справа от знаменосца. Ветерок играл свободно перевязанными волосами цвета лисьего меха, которым был оторочен её плащ. Её лицо казалось бледным и напряжённым — она явно не получала удовольствия от того, что вот-вот случится, но и отводить взгляд не собиралась. Её красота не померкла с годами — более того, я почувствовал, что очарован сильнее прежнего.
— Элвин! — резко сказала Тория, и громкости её голоса хватило, чтобы привлечь внимание женщины в плаще с лисьим мехом. Голова у неё резко повернулась, взгляд мгновенно остановился на мне. От потрясения суровые черты лица смягчились, его оттенок из бледного быстро стал почти белым, глаза расширились, и она непроизвольно отступила назад. И хоть я понимал, что годы были не очень-то добры к моему лицу, Лорайн явно без труда его узнала.
От очередного настойчивого крика Тории я замер и понял, что и сам непроизвольно сделал несколько шагов. А ещё я крепче сжал топор и, хоть сам того не помню, свободной рукой взялся за рукоять ножа.
— А ну назад!
Я моргнул и увидел, что путь мне перегородил жилистый сержант в цветах герцога. Он махнул в мою сторону алебардой, сурово нахмурив сухопарое лицо.
— Нам тут лишних клинков не нужно, и всю добычу уже распределили. Иди куда шёл.
Я его проигнорировал, глядя через его плечо, как Лорайн быстро взяла себя в руки. Она последний раз взглянула на меня широко раскрытыми глазами, а потом спокойно повернулась к обречённым пленникам, и её лицо снова лишилось всякого выражения.
— И не глазей на герцогиню, — предупредил сержант, закрывая мне обзор. — Негоже таким как ты на неё пялиться.
— Герцогиню? — спросил я. — Никогда раньше не слышал, чтобы её профессию так называли.
— Следи за языком! — Он пригнулся, выставив алебарду, что никак не помогло остудить жар, бушевавший в моей груди. Осмотрев его, я увидел, что лезвие его оружия не испачкано кровью и грязью, и на тунике тоже не видно пятен, как на моей.
— Какой ты чистенький, — проскрежетал я, стиснул зубы и двинулся вперёд. — Ты вообще сражался сегодня? Я — да.
— Элвин! — мясистые ладони Брюера схватили меня за правую руку, а Тория вцепилась в левую. — У нас есть задание, помнишь? — прошипел Брюер мне на ухо. Меня передёрнуло от досады и закипающей ярости, и мне пришлось сделать несколько вдохов, прежде чем меня наконец оттащили.
Жилистый сержант зарычал, чтобы скрыть явное облегчение, ещё раз махнул алебардой и зашагал к своим. Я заставил себя отвернуться и отпустить клинки. Вид Лорайн, спокойно взирающей на резню, наверняка снова разжёг бы мою ярость, а я и без того действовал достаточно глупо.
Уже возле лагеря Брюер начал спотыкаться, его кожа под грязью и засохшей кровью принимала всё более бледный оттенок серого. К тому времени, как Эйн выбежала встречать нас к линии пикетов, взгляд его расфокусировался, голова болталась, а вместо слов с губ слетала невнятная тарабарщина.
— Ещё не… время… — сказал он, махнув на что-то, видимое только ему одному. — Ещё не время…
— Брюер? — спросил я, но он лишь непонимающе уставился на меня.
— Ужин, — промямлил он. — Ещё не время для ужина… — его слова стали совсем невнятными, а потом взгляд утратил осмысленность, и он повалился вниз. Мы с Торией бросились его поддержать, но он был таким тяжёлым, что утащил нас обоих на колени.
