— Твои слова, твоё… — она подняла руки, которые в свете факела выглядели бледными и удивительно чистыми, и изобразила как перо двигается над пергаментом, — искусство. Такова будет плата.
Я согласно кивнул.
— Я напишу, что скажете.
Дыры глаз тихо рассматривали меня ещё один удар сердца.
— Заносите, — сказала она, возвращаясь в укрытие, и исчезла внутри, оставив вход открытым.
— Как она узнала, что ты писарь? — спросила Тория, пока мы выволакивали слабо сопротивляющегося Брюера из телеги.
— Слышала, как говорили люди Гулатта, — ответил я. На самом деле я сомневался, что во время моей перепалки с сержантом Лебасом Ведьма в Мешке могла расслышать его слова.
Каэритка заставила нас положить Брюера у входа, а затем, продемонстрировав неожиданную и, возможно, неестественную силу, затащила его дальше сама. Я отметил голые предплечья, показавшиеся из-под замшелой накидки — кожа там была гладкой и чистой, без каких-либо следов уродства, поразившего её лицо.
— Ждите, — проскрежетала она и тщательно задёрнула вход. Я хотел было выкрикнуть вопрос о том, сколько времени это займёт, но остановился. Явно ни мне, ни кому-либо ещё не полагалось знать, что там будет происходить.
— Думаю, вы понимаете, насколько это абсурдно? — спросил некоторое время спустя Уилхем. Мы убрали из ведьминого костра влажную золу и снова разожгли огонь из веток, которые удалось набрать. Тория поделилась сушёным мясом, присвоенным ею во время прогулки по лагерю, и даже аристократу немного бросила. Тот ответил любезным поклоном и наконец проговорил слова благодарности, от которых у неё скривилась губа.
— Каэритские шарлатаны бродят по этому королевству, заманивая людей обещаниями лекарств, проклятий и амулетами, — продолжал Уилхем, когда я ничего не ответил. — С чего бы этой отличаться?
— Потому что другие солдаты в этом лагере боятся её до усрачки, — ответил я. — Могу поспорить, это что-нибудь да значит. И к тому же, что нам ещё остаётся? И, милорд, раз уж мы здесь обсуждаем абсурд, то лишить себя наследства, присягнув человеку, у которого прав на трон меньше, чем у ночного горшка, кажется мне особенно абсурдным.
Я ожидал вспышки гнева, или, по крайней мере, едкого возражения, но юный аристократ всего лишь вздохнул и откусил ещё мяса. В конце концов он тихо и задумчиво пробормотал:
— Меня лишили наследства задолго до того, как я впервые услышал об Истинном Короле. Я пришёл к нему нищим, за исключением доспехов и лошади. А он принял меня с таким радушием, словно я привёл ему сотню воинов и телегу сокровищ.
— А почему твой старик тебя выпнул? — поинтересовалась Тория. — Слишком много проиграл в карты? Натянул на одну девицу больше, чем нужно?
И снова Уилхем не оправдал моих ожиданий, улыбнувшись. Это была уже не обаятельная улыбка, которую он демонстрировал Эвадине, а всего лишь едва заметный грустный изгиб губ. В лагере он смыл грязь с безупречного лица, и теперь оно в свете костра выглядело сюрреалистично, словно иллюстрация мастера Арнильда из свитка мученика Стеваноса каким-то образом воплотилась в жизни.
— На самом деле, дорогая моя, — сказал он Тории, — на этот путь меня толкнула любовь. И всё же я не могу об этом сожалеть.
Тогда я почувствовал, что вся моя враждебность к этому человеку исчезла. Закоренелое чувство обиды низкорождённого к благородному, и глубинная зависть, которую оно порождает, вдруг стали казаться жалкими детскими отговорками. Он был прав: он такой же нищий, как и я. Более того, его положение было даже хуже, поскольку его преступление оставалось заметным и не заслуживало прощения, во всяком случае, согласно королевскому указу.
— Тебе надо бежать, — сказал я, кивнув на мрак за сиянием нашего костра. — Все уже отсыпаются, и вряд ли в пикетах сегодня достаточно людей.
— Я думал, капитан приказала вам меня охранять?
— Она приказала доставить тебя в лагерь, что мы и сделали. Ступай. Мы тебя останавливать не будем. — Глядя на его усталую нерешительность, я добавил: — Каким бы высоким ни было её положение, и что бы ни давала её кровь, неужели ты считаешь, что она сможет спасти тебя от участи предателя, если король узнает о том, что ты выжил?
— Я ей обязан… — он замолчал, опустив голову и не пытаясь встать, — больше, чем могу сказать. Поскольку никакой сержант не явился заковать меня в кандалы, я делаю вывод: она ожидает, что я сбегу. Но, поступив так, я подвергну её опасности, и не пойду на это, даже если придётся подставить шею под меч сэра Элберта. В любом случае… — он тихонько усмехнулся, — куда на этом свете мне идти?
Тут из укрытия донёсся тихий стон, и все мы обернулись посмотреть — а стон быстро перерос в панический крик.
— Что она с ним делает? — сказала Тория, вскакивая на ноги, и бросилась к укрытию, но фыркнула от гнева, когда я загородил ей путь.
— Ты хоть раз слышала о безболезненном лечении? — спросил я и поморщился, услышав очередной крик Брюера. Этот был короче предыдущего, но сильнее наполнен болью, а за ним последовало ещё несколько.
