Меню в «Водевиле» самое обычное. Никаких сюрпризов. Впрочем, среди горячих и холодных закусок пять фирменных блюд и блюда из рыбы и мяса. Закуска из мяса кабана с желе из красного вина, паштет из обычного и копченого лосося, шесть бургундских улиток (со сливочным маслом и измельченным чесноком) или луковый суп обойдутся вам от семи до десяти евро. В списке фирменных блюд имеется антрекот из говядины с беарнским (или бордоским) соусом за двадцать восемь евро и телячья голова за семнадцать с полтиной.
Я заказываю шотландского лосося «а ля грэн дё мутард» (за шестнадцать девяносто). Название впечатляет, само блюдо разочаровывает. Кусок рыбы разрезан вдоль на манер сэндвича и проложен посередине зернышками горчицы и парой веточек полыни. Еще одна веточка полыни лежит сверху. Блюдо залито тусклым коричневым соусом, в котором кое-где виднеются вкрапления нарезанного мелкими кубиками помидора. Во Франции вам вполне могут подать рыбу немного сырой. Моего лосося — наоборот: передержали на огне. В стоимость заказа входит маленькая тарелочка молоденького лука-порея, подрумяненного в духовке. Соус к нему жидковат. Тирамису, которое стоит семь с полтиной, тоже никаких восторгов не вызывает. Его подают в низеньком стеклянном стакане — текстура не такая кремообразная, алкоголя добавили мало, кофе тоже, а ведь без всего этого приличное тирамису не приготовишь.
Один из американцев рядом со мной отказывается «от дурацких деловых планов», загорелая девушка на английском языке флиртует с официантом. Мой взгляд неизбежно останавливается на столике Ролли в дальнем конце залы. За этим столиком, разумеется, сидят люди, и это оскорбляет меня — «не просто сильно, а очень сильно». Так сказал бы еще один любитель грубого фарса, еще один чрезвычайно талантливый журналист Деймон Раньон. Эти люди не представляют, кто некогда сидел здесь.
Время, словно кинопленка, прокручивается назад, и я снова вижу, как Ролли мрачно пробирается между столиков «Водевиля». Ступая по полу, покрытому желтой, черной и синей плиткой, он подходит к своему столику. Здоровается с ребятами из Франс Пресс, снимает серую стильную мягкую фетровую шляпу и бордовый шарф, расстегивает длиннополый плащ и начинает рассказывать о событиях дня, а мы слушаем, раскрыв рты.
Ролли никак нельзя было назвать привлекательным, у него были маленькие глазки, крошечный крючковатый носик и лоснящееся лицо, но это лицо, когда он начинал рассказ, совершенно преображалось. Истории, что мы узнавали от него, представлялись нам совершенно невероятными, но при этом являлись правдой. Он первым из журналистов пронюхал об опасной болезни герцога Виндзорского: Ролли в 1972 году сам находился в больнице (у него было что-то с кожей) и именно там увидел Эдуарда, бредущего шаркающей походкой по коридору. Несколько дней спустя, выйдя из больницы, Ролли рассказывал нам о своей статье, в которой говорилось, что бывший король Англии, похоже, находится при смерти.
Брижит Бардо сразу же после интервью на юге Франции предложила ему с ней переспать. (Кстати сказать, не думаю, что в доме Брижит такое предложение выглядело из ряда вон выходящим.) Ролли после некоего несчастного романа избегал женщин, но я это понял уже потом. Преисполненный печали, в поисках затворничества он приехал в начале пятидесятых в Париж, собираясь стать профессиональным органистом. (Вот вам и еще одна причина, по которой он мне так нравился, — я сам грезил о карьере пианиста.) В церквях и храмах Парижа была масса великолепных органов. Он обожал их слушать, а на некоторых даже играл. Однако, вместо того чтобы заняться профессионально музыкой, стал великим журналистом.
Он опубликовал сенсационное интервью с лауреатом Нобелевской премии Альбертом Швейцером, когда тот отлучился из своей больницы в Ламбарене в экваториальном Габоне, что вообще-то случалось крайне редко. Ролли, естественно, знал о том, что Швейцер занимался исследованиями творчества Баха. Как нам рассказывал Ролли, все началось со слуха, что некоторую часть пути по Африке нобелевский лауреат проделает на поезде. На каком-то полустанке Ролли пробрался в вагон Швейцера, прошел в его купе и сел напротив Альберта. После этого Ролли принялся будто бы нажимать ногами педали органа, словно репетируя знаменитую фугу Баха. Швейцер впился в него глазами. Ролли попросил Альберта не обращать на него внимания и, подавшись вперед, доверительно сообщил, что репетирует одно музыкальное сочинение для органа. «Ну знаете, орган, — Ролли сделал неопределенный жест рукой, — такие металлические трубки. Их еще в церкви можно увидеть». Швейцер улыбнулся и признался, кто он такой. Великий Альберт Швейцер — доктор, теолог, миссионер и музыковед. Наставив на Ролли палец, он точно назвал то самое произведение Баха, которое репетировал Ролли. Тот изобразил потрясение. Они проговорили много часов. По результатам разговора Ролли и опубликовал свое сенсационное интервью.