Квартира мадам Галена выше всяческих похвал. Она состоит из спальни, маленькой столовой и гостиной, соединенных между собой аркой, большой ванной комнаты, кухни и коридора. От нее так и веет очарованием. Это весьма типичная парижская квартира; более того, это дом. Здесь ощущается уют. О квартире явно заботятся. Белые стены недавно покрашены. На них висят маленькие абстрактные картины. Одну из стен занимает большое полотно, на котором изображен бегун, несущийся куда-то вперед на фоне усыпанного звездами ночного неба, написанного в стиле Ван Гога. Большое влияние на художника оказал и Гойя. Половые доски серого цвета практически полностью прикрыты камышовыми циновками, а высокие окна задернуты отделанными рюшем серым занавесками. Как и в тысячах других квартир по всему Парижу, здесь сделали ремонт. И результат налицо — тут удобно и уютно. Я не уверен, работает ли камин, впрочем, растапливать его не собираюсь. Камин отделан черным мрамором. Над ним — зеркало в ослепительно зеленой, как кожура лайма, раме. На книжных полках — весьма серьезные труды, охватывающие много областей знаний, в том числе философию. Немало посвящено левацким европейским кругам. Маленький телевизор, скорее всего, наличествует в квартире исключительно потому, что агентство заставило мадам Галена его приобрести. Впрочем, телевизор мало что ловит, поэтому толку от него никакого нет.
Примерно в пять часов вечера в квартире раздается телефонный звонок. Это мадам Галена из Италии. Она обрушивает на меня поток извинений. Время от времени прерывается и начинает осыпать упреками агентство. Оказывается, она тоже не знала, что я приезжаю именно сегодня. Я отвечаю, что получил письмо, написанное на великолепном английском, в котором говорилось, что все готово к моему прибытию. Мадам Галена отвечает, что это невозможно, поскольку английский знает еле-еле. Скорее всего, письмо написали от ее имени представители агентства. Я пытаюсь ее успокоить, уверяю, что все прекрасно, и говорю, что мне очень понравилась ее квартира. На прощание она желает мне самого что ни на есть приятного отдыха в Париже.
Такое случается сплошь и рядом вне зависимости от того, в какой точке земного шара вы находитесь. Все переводят друг на друга стрелки, а на то, чтобы выяснить, кто на самом деле виноват, возможно, придется потратить целую жизнь. Да и какая разница, кто виноват? У меня ничего не украли, а я наконец попал в квартиру. Более того, мне здесь нравится, даже несмотря на то, что в отличие от квартиры месье Монтебелло, тут вместо ванны лишь душевая кабинка.
Я уже предвкушаю острое чувство ностальгии, которое меня охватит в «Водевиле». В семидесятых мы называли ресторан «Тем самым Водевилем». Сегодня я тряхну стариной и поужинаю там. Впрочем, мой ужин будет также посвящен памяти моего любимого журналиста Ролли Пуллена.
Долго, очень долго Ролли был корреспондентом мельбурнской газеты «Геральд энд уикли таймс». Кроме того, он пописывал для лондонских изданий фонда Бивербрука. Ролли уже довольно давно умер, но те, кто успел с ним свести знакомство в семидесятые, уже никогда его не забудут. Он устраивал приемы в «Водевиле», и англоязычные журналисты из Франс Пресс, на десятки лет младше его, преклонялись перед ним, пребывая у его ног. Одним из тех журналистов был я.
Я выхожу во тьму бульвара Рошешуар, подсвеченную звездочками сияющих огней, и направляюсь в сторону метро. Через пятьдесят метров, на углу Клинянкур, вижу горящую машину. Она в крайнем правом ряду. Из-под капота выбиваются языки пламени. Держась на расстоянии, за происходящим наблюдают несколько зевак, в том числе и несколько афрофранцузов. Некоторых из них зрелище очень веселит. В тридцати метрах от машины никого нет. Я замечаю одного-единственного полицейского на широкой разделительной полосе. Он не дает зевакам подойти ближе. Минуту спустя огонь полностью охватывает переднюю часть машины. Из пламени доносится несколько негромких хлопков-взрывов. Огненные капли падают на битум, и он тоже загорается.
Кроме меня горящую машину фотографирует еще один человек. Я подумываю о том, чтобы наплевать на полицейского и подойти поближе. Кадры у меня получаются неплохие, но я, к сожалению, стою слишком далеко. Впрочем, подобные кадры уже стали клише — после событий последних нескольких недель они уже успели обойти весь мир. Тьма. Бутылка с зажигательной смесью. Пламя, отражающееся в крошеве стекла разбитых окон горящей машины. Мне вспоминается фотография с обложки журнала «Экономист». Кадр мастерский — сразу видна рука настоящего профессионала. Пожарный, широко расставив ноги, держит шланг, направив струю воды на пламя, выбивающееся из задней части автомобиля.