Однако самое глубокое впечатление на меня произвел рассказ Ролли о катастрофе на гонках в Ле-Мане в 1955 году, когда разбился «мерседес». Ролли как раз отправили туда, чтобы освещать событие. При этом редактор Роберт Глентон (мы с ним недолго сотрудничали в семидесятом, и в памяти отложился образ кипучего толстяка) настаивал, чтобы Ролли особое внимание уделил успехам команды, выступавшей на «ягуаре». Английская автомобильная компания только что вернулась в гоночный спорт и специально разработала модель, которая была просто обречена на победу в Ле-Мане.
Ролли не испытывал никакого интереса ни к гоночным машинам, ни к самим гонкам. Ему довольно быстро наскучило сидеть в палатке, специально поставленной для представителей прессы, и он пошел прогуляться вдоль трассы автопробега. Так получилось, что он стал свидетелем одной из самых жутких катастроф в истории гонок. «Мерседес» врезался в ограждение, и его швырнуло прямо на зрителей. Жарко вспыхнуло топливо. Разлетевшиеся в стороны детали двигателя, кожуха и передней оси словно косами прошлись по толпе мужчин, женщин и детей. (Восемьдесят два погибших и семьдесят шесть раненных.) На Ролли не оказалось не царапины. Он быстро развернулся и со всех ног кинулся прочь… от палатки с журналистами (у него всегда идеально срабатывало чутье на эксклюзивный сюжет).
В те дни гоночная трасса была довольно длинной и проходила через несколько маленьких деревень. До деревни с телефоном пришлось бежать с километр. Ролли дозвонился до Роберта Глентона. Субботний выпуск уже вот-вот надо было отдавать в тираж. Ролли выпалил новости. Он видел взрыв и разлетающиеся обломки «мерседеса». Повсюду трупы. Бойня. Поле битвы. Ужас и кошмар. Десятки трупов. Ролли сказал Роберту, что может немедленно выслать новость-молнию — прямо на первую полосу.
— Это все прекрасно, старина, — по словам Ролли, ответил ему Роберт, — а как успехи у команды на «ягуаре»?
Я отправляюсь в Лувр — посмотрим, что там дают на обед. Уверен, выбор будет богатый — от роскошных ресторанов до непритязательных закусочных. Каждый отыщет себе то, что ему больше всего подходит. Надеюсь, обед в Лувре меня порадует не меньше, чем в Эйфелевой башне. Ведь ресторан принадлежит той же компании.
Если вы помните, когда я впервые приехал в Париж, мне показалось, что в столице Франции пахнет дорогим печеньем. Видимо, в тот раз меня переполняло благоговение. Сладковатый запах чувствуется в воздухе и сейчас, но теперь я, гуляя по проспектам и переулкам, замечаю, что к нему примешивается и вонь. Чем же так пахнет? Мне приходит на ум, что помимо туристов по парижским улицам бродит немало собак, облегчающихся где придется. Чтобы решить эту проблему, на протяжении уже довольно долгого времени применяются серьезные меры. Мне вспоминаются специальные уборщики на мотороллерах, на смену которым пришли трехколесные машины. Кроме того, владельцы собак, не убирающие за своими псами, платят немалые штрафы. Однако проблему решить все равно не удается. На днях прямо у роскошного входа в центральное отделение Французского банка я вляпался в кучу дерьма. Размер этой кучи наводил на мысль, что ее навалил слон. Короче говоря, будете в Париже, смотрите под ноги.
И еще в Париже сильно пахнет мочой. Порой лужи мочи можно увидеть в переходах, на улицах, в переулках, у дверей. В основном это работа клошаров, бомжей, живущих прямо на улице. Бомжей называют клошарами потому, что когда-то по утрам на старых рынках в центре города били в колокол (клош) в знак того, что сейчас бездомным будут раздавать остатки еды. На этот звон и устремлялись клошары.
Рядом с Лувром, да и в самом Лувре довольно чисто. Собачьи какашки остаются позади. Я прохожу в огромный передний двор музея, направляюсь к стеклянной пирамиде и спускаюсь на эскалаторе. Даже если вам нужно на первый или второй этаж, чтобы увидеть главные шедевры, все равно надо сначала попасть вниз. В Лувре, имеющем форму гигантской буквы «П», выставлены тысячи самых разных экспонатов. Еще больше находится в хранилищах. Я часто задумываюсь над тем, что даже человек, не особо сведущий в искусстве, мог бы провести здесь целую неделю, наслаждаясь размахом и богатством коллекций. Специалист с тем же успехом мог потратить неделю, изучая наследие этрусков, искусство Древнего Египта или работы французских художников девятнадцатого века.