Оба они, по уверению Паскье, "придумали себе душевные болезни и добились перевода в клинику". Генерал еще в тюрьме Ла-Форса обнаружил в соседе по камере изворотливый гибкий ум. Мале почему-то сразу решил, что аббату наверняка недостает личной храбрости, но зато Лафону нельзя было отказать в разумности. До ареста он был скромным кюре в приходе Бордо. Надо полагать, пастырь он был далеко не мирный, ибо радел больше всего о папе Пие VII, нежели о нуждах своей паствы. Римского папу из заточения Фонтенбло он не выручил (папа и не знал, что у него есть такой заступник), зато сам Лафон угодил под сень гостеприимного пансиона для сумасшедших.
- Здесь мне хорошо, - признался аббат со вздохом, - а мыслям моим просторно, как арабу в пустыне...
Вскоре к их обществу присоединился испанский священник Каамано. Три различных по духу человека, они ненавидели Наполеона в трех ипостасях: генерал Мале - как республиканец узурпатора, аббат Лафон - как страдалец за главу унижаемой церкви, а испанец Каамано - как патриот, родина которого была растоптана сапогами наполеоновской гвардии.
- Главное - выждать, - убеждал Лафон. - Наполеон тоже не вечен, когда-нибудь сдохнет. Даже одна случайная пуля может решить судьбу его самого, его империи и нас с вами!
- Значит, - вставил Мале, ухмыльнувшись, - дело только за императором? Надеюсь, я верно вас понял?
- Безусловно. Какие могут быть сомнения, генерал? Лафон, опытный прохиндей, и сам не заметил, как попался в ловко расставленные перед ним сети.
- Хорошо, аббат, - со значением намекнул Мале, - когда-нибудь я напомню вам об этом милом разговоре...
Рукопись "Хрестоматии Революции" на столе генерала медленно разбухала. Исписывая страницы безобразным почерком, Мале все перестрадал заново: победы и поражения, предательства и благородство, опьянение торжеством и даже нищенство в заброшенных гарнизонах возмущенной Вандеи.
- До каллиграфии мне очень далеко, - как-то сказал Мале аббату. - Нет ли у вас знакомого переписчика?
- А что вы сочиняете, коварный якобинец? - Лафон шутливо погрозил генералу пухлым пальцем. - В вашем возрасте писание любовных мадригалов для дам уже сомнительно.
- Согласен, что возраст критический для якобинца, а для поэта и подавно! В мои пятьдесят восемь лет неплохо бы качать на коленях сопливого внука или строить амуры с молоденькой кухаркой. Однако... - Тут генерал шлепнул ладонью по неряшливой рукописи. - Вот, разрешаю взглянуть...
Аббат раскрыл "Хрестоматию Революции" с удивительной поспешностью, словно только и ждал этого момента, но - странное дело! - начал с последней страницы. Дважды прочел ее.
- Ну? - спросил его генерал.
Медленным жестом аббат снял с переносицы очки.
- Но это же не конец! - сказал он. - Я думал, что вы пойдете много далее в разъяснении своих принципов. Если бы ваши идеалы, как и мои, оказались завершены, то вы (простите великодушно) не сидели бы здесь на правах помешанного!
Мале понял аббата с первых же слов.
- Я продолжу, - заявил он.
***
И он - продолжил... Теперь работали вместе. Генерал писал, коряво и грубо, а Лафон героически продирался сквозь заросли генеральских выводов, красивыми оборотами он старательно приукрашивал по-солдатски лапидарную речь генерала.
- Удивительно! - ворковал аббат. - Люди, владеющие речью, бывают скованы, как только сядут к столу. А прекрасно пишущие совсем беспомощны в разговоре. И только бездарности вроде меня умеют прилично делать и то и другое.
- Вы, кажется, льстите мне? Хотя ваша лесть и тонкая.
- Просто я хотел сделать вам приятное: вы же ведь, военные люди, всегда любите, чтобы оружие было хорошо заточено...
Были найдены толковые копиисты: капрал Рато, служивший в гарнизоне Парижа, и смышленый студент Бутри - приятель Каамано. Люди они были молодые, в заработке нуждались, а потому исполняли переписку бумаг генерала весьма охотно и бойко.
- Торопитесь, - наказывал им Мале...
В своих писаниях он рискованно зашел весьма далеко. Победно прошагав под возгласы "Марсельезы", Мале обрисовал худший вид "Карманьолы" - танец буржуазии, которая отплясывала на братских могилах, и в ушах распутных девок сверкали серьги, сделанные в форме крохотных гильотин. Мале уже подбирался к таинствам восшествия на престол Наполеона, к секретам его побед и власти... И теперь аббат Лафон с трусливой поспешностью разжижал страницы "Хрестоматии Революции".
- Эта фраза, - иногда говорил он, - звучит под вашим пером сразу на двадцать лет каторги в Кайенне. Я позволю себе исправить ее.., вот так! Теперь вы получите за нее в худшем случае три года Венсеннского замка. Это уже не так страшно...
