Действительно, с двумя остальными генералами в Ла-Форсе комендант управился бы: Лагори терпеливо выжидал перемен к лучшему, а воинственный Гидаль, поджидая сурового суда, напивался по вечерам, в минуты же ангельского смирения он вырезал ножницами из бумаги силуэты прекрасных женщин.
- Ты права, душа моя, - соглашался де Бюгонь с женою, - мы должны избавиться от этого шального якобинца. А то не только он, но скоро и мы с тобою окажемся в бедламе...
Собрался консилиум врачей, и генерала Мале было решено перевести из казематов Ла-Форса в пансион для умалишенных знаменитого психиатра доктора Дебюиссона.
- Там будет вам лучше, - сказал де Бюгонь.
- И я так думаю, - ответил Мале. - Благодарю вас за все. Наверное, я был слишком беспокойным постояльцем в вашей чудесной бесплатной гостинице для избранных.
- Ну что вы! - смутился старый драбант. - Извините меня тоже. Иногда я вмешивался в ваши дела не совсем кстати. Но у меня, поверьте, нет иных доходов, кроме этой проклятущей службы на благо нашего великого императора. Желаю вам как можно скорее поправиться, генерал!
Мале ответил майору учтивым поклоном:
- Я освобождаю камеру... Знаете, для кого?
- Для кого? - спросил майор.
- Для министра полиции Савари, герцога Ровиго... Вот тут бедный майор, кажется, окончательно поверил в "сумасшествие" генерала. Мале, покидая Ла-Форс, громким голосом обратился к окнам мрачной цитадели:
- Прощайте, мои друзья! И ты - Боккеямпе, и ты - Гидаль, и ты - Лагори! Прощайте все.., скоро мы встретимся!
За углом улицы Паве карета замедлила ход, на подножку ее вскочила мадам Мале. Генерал подхватил ее в свои объятия.
- Сними перчатки, - сказал он жене, - и дай мне свои нежные руки... Любовь моя! Вспомни наше свадебное путешествие во Франшконте - мы не разнимали тогда рук всю дорогу...
Скоро карета вкатилась на улицу Святого Антония.
- Сейчас мы снова расстанемся, Клод.
- Да, милая Мадо. Но уже ненадолго...
***
Доктор Дебюиссон был психиатром новейшего, гуманного толка. Он отвергал варварские приемы лечения, практикуя обращение с больными мягкое и добросердечное.
Генерала Мале по прибытии в больницу лишь заставили окатиться ледяною водой, и он предстал перед Дебюиссоном нагишом, накинув на плечи только чистую простыню.
- Сбросьте ее, - велел Дебюиссон.
Простыня упала к ногам генерала, и Дебюиссон невольно вздрогнул. На груди пациента красовалась четкая татуировка: голова Людовика XVI, прижатая к плахе ножом гильотины.
Врач нацепил очки, попросил Мале подойти ближе.
- Что это у вас, генерал, за странный натюрморт? - спросил он. - Судя по тяжелой челюсти, это лицо из династии Бурбонов, а ножик отнюдь не для разрезания дичи.
- О да! - охотно отозвался Мале. - Изо всех способов народной медицины, чтобы избавиться от перхоти в голове, самый удачный пока придуман только один - это гильотина...
Дебюиссон властно поднял ладонь, сказав:
- Довольно! Я сразу разгадал вашу болезнь, Мале: вы - отчаянный якобинец. Так и запишем.., для истории. Генерал Мале признательно склонил голову.
- Лучшей болезни, - отвечал он, - вы просто не могли бы придумать. Любопытно - каков же будет ваш диагноз? На грифельной дощечке Дебюиссон начертал крупно:
ГЕНЕРАЛ МАЛЕ - ОСТРОЕ ПОМЕШАТЕЛЬСТВО - Вот мой диагноз для каждого из якобинцев, - закончил он веско. - Можете повесить это на дверях своей комнаты.
- Благодарю вас, доктор. Теперь я спокоен: смерть от почтенного благоразумия мне, во всяком случае, отныне не угрожает.
Итак, генерал Мале сделался официальным сумасшедшим великой Французской империи. Пятого числа каждого месяца в пять часов вечера он на пять минут обращал свои взоры к заходящему солнцу: "О великое светило! Что я сделал на благо свободы?.."
"МОИ ЛЮБЕЗНЫЕ СУМАСШЕДШИЕ"
Республика сняла оковы не только с узников Бастилии, но и с умалишенных знаменитого Бисетра. До падения королевского режима во Франции (впрочем, как и в других странах) психические больные считались опасными для общества, наравне с бандитами, и сажались на цепи в тюрьмы - с той лишь разницей, что охраняли их не солдаты, а капуцины. Дебюиссон считал себя учеником великого гуманиста Филиппа Пинеля, но пансион его скорее напоминал убежище для пройдох и авантюристов всякого рода, нежели клинику для умалишенных. Солидный "Maison de Sante", в котором только решетки на окнах свидетельствовали о лишении свободы, был окружен старинным садом; тихая улочка Святого Антония упиралась в глухое предместье Парижа, и тучи голубей вечно кружили над крышею пансиона.
Невольные (или слишком вольные) пациенты доктора Дебюиссона имели хороший стол, каждый - отдельную комнату и свободный доступ к ним родных и приятелей. "Сумасшедшие" же здесь пребывали особые, и с ума они сходили каждый на свой лад: так, например, чиновники проворовывались, генералы терпели поражения на полях битв, роялисты пламенно желали восстановления прежней династии, а придворные не умели угодить императору.
Это были настоящие "сумасшедшие" - не чета тем орущим дуракам, которых без лишних слов вяжут в смирительные рубахи!
