Богусь улыбнулся, провел ладонью по его руке, нащупал судорожно сжатые пальцы, попробовал вытащить из них твердый металлический предмет. Брови Здзиха грозно насупились, он заморгал и несколько секунд неподвижно всматривался в лицо Богуся. Затем улыбнулся, широко зевнул.
— Не так легко, — пробормотал он. — Я сплю, но чую.
— Вставай. Уже и так поздно.
Пока Тетка готовила нехитрый завтрак, Здзих и Богусь заглянули к Юреку, вызвали его во двор.
— У тебя нет охоты совершить налет?
Юрек потер ладонью лоб.
— А что вы надумали? — спросил он деловито.
— Ну тот вальтер, помнишь?.. — объяснил Здзих, Юрек покрутил головой.
— Не везет нам с ним.
— Попробуем втроем, — ободрил Богусь.
— Попробовать можно…
— И нужно, — твердо произнес Здзих.
Место выбрали на дороге в Ченсточицы, около поворота. Здзих с Богусем все дообеденное время провели в приготовлениях. Разбирали и собирали оружие, чистили каждую деталь. Юрек заглянул к ним раньше условленного часа.
— Пошли, подождем там, — торопил он их.
Причиной такой нетерпеливости было желание поскорее опробовать пистолет, полученный на сегодняшнюю операцию от Богуся, который располагал таким складом оружия, который им и не снился.
День выдался погожий, солнечный. К прудам на подостровецких лугах двинулись группы одетых по-летнему местных жителей. Трое парней, направлявшихся в ту сторону, не обращали на себя никакого внимания.
— Куча народу, — проворчал Здзих с недовольством.
— Иногда это и лучше, — возразил ему Богусь с видом искушенного в таких делах человека.
На повороте они уселись у рва. Здзих достал папиросы «Экстра», угостил товарищей. Все закурили. Этот необычный жест на этот раз они сочли вполне уместным. В конце концов, в такую минуту они имеют право на это. Впрочем, чувствовали они себя взрослыми, и даже дома курение перестало носить нелегальный характер.
Поблизости сидел пастух, ленивым, равнодушным взглядом окидывая коров, щипавших буйную, высокую траву на склонах оврага. Здзих подсел к нему, предложил папиросу. Тот взял осторожно, двумя пальцами, отгрыз кусок мундштука и сплюнул в сторону. Затягиваясь дымом, широко раскрыл рот и неодобрительно покачал головой:
— Слабые.
— А ты что, махорку куришь?
— Когда есть, курю.
— Это чьи коровы, твои?
Пастух с удивлением посмотрел на Здзиха и пожал плечами:
— Откуда ж им быть моими? Хозяйские!
Богусь и Юрек посматривали на них обоих искоса. Здзих разглядывал пастуха с любопытством, словно прикидывая, как сдвинуть эту тяжелую, неповоротливую глыбу. Пастух не проявлял интереса к своему собеседнику и его спутникам. Его туповатый взгляд блуждал по костистым коровьим задам. Время от времени он отпускал по адресу пасущейся скотины замечания на языке, в котором мало осталось от красот родной речи.
— А ты хотел бы иметь таких коров? — продолжал спрашивать Здзих.
— А отчего бы и нет — скотина добрая! — Он засмеялся широко и громко от одной этой мысли.
— Вот когда власть перейдет в руки народа, то и ты будешь иметь таких коров.
Пастух скептически покачал головой:
— Задарма никто не даст.
— Так для этого надо бороться. Само ничто не придет. Ты хочешь, чтоб народ правил?
— А мне-то что до этого? Пускай себе правит!
— Но ты тоже обязан помочь, — нажимал Здзих.
— Я в этом не разбираюсь. Ну ты, холера!.. — Последнее замечание относилось к корове, которая выскочила из рва с явным намерением перейти к ближайшим посевам.
Пастух встал, погнался за недисциплинированной скотиной и так огрел ее по костям, что даже палка затрещала.
— Зараза! — со злостью констатировал он. — Мало ей тут…
— Ну так как? — спросил Здзих.
— Чего как? — вопросом на вопрос ответил пастух.
Богусь с Юреком захихикали.
— Отстань ты от него, — бросил Юрек. — С таким это нелегко.
Здзих отказался от своей миссии «просвещения темной массы», дал пастуху еще одну папиросу, которую тот принял с глубочайшим безразличием, и вернулся к товарищам.
— Долбишь ему, долбишь, а он весь свой мир в коровьем заду видит, — сказал Богусь. — Такого надо годами обрабатывать, да и то еще неизвестно…
— Как даешь ему папиросу, то поддакивает, а сам свое думает.
— Когда-то надо начать, — произнес Здзих важно.
Они направились в сторону Закладов. Здзих размышлял о том, какую огромную разъяснительную работу среди населения предстоит вести, а сам он, к сожалению, не очень для этого подходит. Простейшие вопросы при попытке выяснить их настолько усложнялись, что он начинал чувствовать себя беспомощным.
Они легли на краю оврага у дороги. Солнце палило им лица. На лугу, около сахарного завода, грелись люди. Вот так все бывало и в знойные предвоенные воскресенья. В этих местах ничто не говорило о военной трагедии страны. Где-то далеко на востоке чуть слышным громом передвигался фронт, стонала земля, ранимая тысячами снарядов, вгрызающихся в ее набухшее от крови тело. Здесь война носила иной характер. Не было сплошного пояса огня. Огонь взрывался неожиданно, как вулкан, то там, то здесь, после чего все возвращалось к кажущемуся покою.
