Юреку было трудно признаться, что потерял оружие, тем более что только недавно получил почти новую, прекрасную винтовку, с которой, не стыдясь, мог смело показаться на людях, не боясь вызвать с их стороны колкие замечания и остроты.
— А может, кто-нибудь из партизан взял? — подсказывал Василь.
Юрек бросился к идущим гуськом партизанам. Каждый из них усмехался и пожимал плечами:
— Нет, у меня своя винтовка.
Юрек опросил человек шестьдесят. Наконец он наткнулся на последнего, вооружение которого показалось ему слишком подозрительным.
— Послушай, у тебя две винтовки!
— Да, — ответил партизан таким тоном, как будто так и должно быть. — Пригодятся!
— Но одна из них моя.
— Твоя? Да я ее в лесу нашел. Как вы думаете, — обратился он к идущим рядом товарищам, — это винтовка Юрека?
— Его, его… — отозвалось несколько голосов.
— Пусть будет по-вашему! Возьми. Только береги ее, как родную мать.
Юрек не обиделся на партизана. Теперь, даже засыпая, судорожно сжимал свою винтовку, однако сон победить он не мог. После изнуряющего ночного похода сонливость валила его с ног, которые делались как ватные. Засыпанные песком глаза слепли от дневного света. Ему казалось, что он все отдал бы за минуту сна. В это самое трудное для него время Василь был всегда рядом.
Однажды их вместе направили в дозор. Они залегли под кустом на опушке леса, в котором расположился отряд.
Июньский день обжигал зноем. В лесу было душно, пахло земляникой. Над ржаным полем дрожало жаркое марево. Юрек уткнулся лицом в траву, пахнущую влагой, вдыхал ее запах. Голова была тяжелой и бессильно падала вниз, веки закрывались сами собой.
Василь лежал рядом, оглядывался по сторонам и жевал стебель травы.
— Сынок, а ты Венявского знаешь?
Юрек сонно встряхнул головой:
— Из Островца?
— Все тебе Островец да Островец, — засмеялся Василь. — Венявский, знаменитый польский композитор…
— Нет, не знаю, — сонно покачал головой Юрек.
— А после войны ты кем будешь?
Этот вопрос был таким далеким, что даже казался нереальным. И может ли вообще существовать другая жизнь, кроме той, которой они жили в настоящее время? Как выглядит незатемненный город, сияющий тысячами огней? Как выглядит ночь, проведенная в своей собственной кровати, ночь, тишина которой не нарушается сиреной автомобиля и шагами жандарма? И может ли вообще такое быть? Будет ли когда-нибудь такое время, когда можно пойти в лес, чтобы просто погулять в ясный солнечный день, а не ночью с оружием в руках?
— После войны… ого, когда это будет?
— Доживем, голубчик, доживем. К своим придем, к родным…
Эти слова вселяли бодрость, подкрепляли, от них веселей и радостней становилось на сердце. Мысленно Юрек пробовал представить себе сцену встречи с родными. Когда мечты его переходили в сон, удаляющийся голос Василя будил его новыми вопросами.
Юрек удивлялся этому необычному стремлению друга поговорить. Однако Василь объяснил ему причину своей словоохотливости:
— Не спи, сынок, а то и мне захочется.
Юрек обещал, что не уснет, и тут же начинал храпеть. Тогда Василь пододвигался ближе, осторожно укладывал Юрека так, чтобы мальчику было удобней, а сам, вздохнув, садился в тени ближайшего куста и уже за двоих внимательно осматривался вокруг.
В тот день отдыхали в молодом сосновом лесу. Василь лежал на боку и затягивался горьким дымом своей толстой самокрутки. На следующее утро они должны были расстаться. Не навсегда, конечно: партизанские отряды часто меняли свой состав. Те же самые люди встречались в разных отрядах. Но тем не менее это было расставание, а в такие минуты Василь особенно любил поговорить по душам.
— Скучаешь по своим? — снова, уже в которой раз, спросил он.
Юрек сделал движение головой, которое могло означать и «да», и «нет». Конечно, тосковал, но почему-то думал, что если сознается в этом, то обидит Василя.
— А вы не тоскуете?
— Хорошие вы ребята, но по своим, конечно, скучаю, — вздыхая, сказал он.
— Если фронт двинется, то и до нас дойдет.
— Да! А может, и мы через фронт прорвемся. Тогда ты у меня будешь гостем. Ох и угощу я тебя, угощу, сынок, родной…
Он сказал это с такой убежденностью, что Юрек даже увидел себя в гостях у Василя. Был там и рыбный суп — уха, были пельмени — маленькие аккуратные пирожки с мясом, были блины из черной гречневой муки, тающие во рту, и был, конечно, чаек, дымящийся, обжигающий губы, было то, что в своих воспоминаниях рисовал Василь, когда они разговаривали на эту тему.
Таким разговорам не было конца.
В путь двинулись, когда начало смеркаться. Солнце золотило верхушки деревьев, среди кустов предвечерняя прохлада чувствовалась все сильнее, лес, днем полный птичьего гомона, замолкал.
Наиболее тяжелыми были минуты перед наступлением ночи. Угнетала мысль об уходе из отряда, о том, что можно потеряться в темноте. Никогда не было известно, куда направится отряд, к тому же было легко потерять связь с идущими впереди и сзади, так как необходимо было соблюдать точно определенную дистанцию.
