Трактор остановился, из него выглянул пожилой мужчина. Я попросил его помочь мне, сделал ещё два шага навстречу и упал на колени. Почувствовал, как задрожали губы, как по лицу потекли слезы.
Тракторист оказался рыбаком-экстремалом по имени Генте. Он долго и с изумлением расспрашивал меня, как я оказался в нивальном поясе, и какого же Одина катаюсь на лыжах в таких одичалых местах. Я сообщил, что затерялся, и он поздравил меня с тем, что я выжил. Я попросил его довезти меня до ближайшего города. Мы обменялись телефонами, я обещал навестить его в деревне, и он высадил меня у почтовой станции в поселке Кольмштих. Я попросил у него мелочь, позвонил в Посольство Польши в Швейцарии и попросил защиту. Сообщил, что был похищен и моей жизни угрожает опасность. За мной на вертолете службы спасения вылетели консул и юридический представитель.
Ещё два часа, и, хвала всем богам, я был в посольстве. Меня отпоили зубровкой, накормили ужином, вызвали врача и организовали трансфер в Варшаву, по справкам, выданным о пропаже документов. Я убедил их пока не инициировать уголовное дело, пообещав передать все детали суду в Варшаве. Меня ещё раз допросили, записали данные, и следующим же утром отправили на самолёте в Варшаву. Там выдали новые временные документы, с ними я побежал к Анджею Д., моему однокласснику и другу, взял у него автомобиль и помчался в Краков.
Вот и последние факты, которые я изложу в этой тетради. О чем я хотел бы рассказать, Ли – мое крушение, моя трагедия. Когда я писал эти строки в дневнике, стараясь честно запечатлеть мои переживания, я хотел, чтобы рано или поздно ты о них узнала. Чтобы ты поняла, каково мне было. Я знал, что не смогу сказать об этом при встрече.
Я приехал к нашему дому, поспешно поднялся по крыльцу, но дверь была закрыта снаружи. Я подумал, что, должно быть, срок родов настал, но тут наступил на ключи, которые кто-то (возможно, ты) положил под коврик у двери. Я открыл дом, побежал наверх, но в спальной никого не было. Я обежал все комнаты – никого. Зачем-то решил, что ты у матери, или в больнице.
Я прошел на кухню, но обнаружил лишь пыль и наспех брошенные в умывальник чашку и блюдце. В сердце закралась тревога. Я огляделся и на кухонном столе увидел конверт. Взял его, открыл – оттуда выпало и со звоном покатилось по полу твое обручальное кольцо. Я схватил его, сжал в ладони и дрожащей рукой развернул письмо.
Ты писала его своей рукой. Почерк был неровный, словно ты спешила.
Голова сделалась чугунной. На ватных ногах, утопая в собственном сердцебиении, я дошел до дивана и упал на него. Перечитал все снова. Не веря, читая и перечитывая, я, словно через туман, через ускользающий разум, силился понять каждое слово, подыскивая ему иной смысл. Но всякий раз письмо заканчивалось фразой "Не приближайся ко мне. Никогда". Вконец осознав произошедшее, я дополз до бара, открыл виски и сделал пару больших глотков. Затем ещё.
Вспомнил про мать и Патрика, и, в надежде разрешить эту дурацкую шутку, раскрыть в этом письме лишь твою дурацкую месть за моё отсутствие, надеясь найти тебя у матери, я поехал к ней.
Напрасно я стучал – дом матери был закрыт. Патрик жил по соседству. Я бросился к нему, перелез через забор, вбежал в дом и громко позвал его по имени. Меня встретила Тереза. К этому моменту воля и самообладание мне окончательно отказали: сорвавшимся голосом я попросил Терезу позвать Патрика, как вкопанный, встал посреди гостиной, и по моему лицу потекли слезы.
Откуда-то выбежали их сыновья, они начали разговаривать со мной, но Тереза, быстро усадив меня на диван, и забрав детей, крикнула в сад: "Патрусь, он тут! Скорее! Скорее!"
