— Они все знают, — подумал он. — Но кто же меня заложил? Вот суки, а ведь клялись на Манифесте Коммунистической партии. Неужели они узнали, что я православный октябрист, хотя всегда стараюсь быть правоверным ноябристом. Мы, православные ленинисты, отмечаем годовщину Великой Октябрьской социалистической революции двадцать пятого октября, а правоверные сталинисты — седьмого ноября. Это как церковники, одни Пасху отмечают в конце марта, а другие — в конце апреля, через сорок дней друг от друга. Но Христос-то один для всех. Поэтому и христиане разного толка, католики и православные, ведут себя так же, как и мы. Отмечают Пасху два раза, и Рождество тоже два раза, потому что никто не знает, когда Христос родился и когда воскрес, а поcему нужно отмечать эти дни, когда приказывает наше или их начальство. От нас не убудет. Праздники у нас дело не хитрое — наливай да пей. Христиане вообще на секты поделились. Кто Христу поклоняется, кто Деве Марии, кто Богу, а кто просто Папе, как средоточию всех противоречий в христианстве. И у мусульман такая же хрень. Есть сунниты, есть шииты. Все Магомету поклоняются, друг другу готовы горло перегрызть, а разницы-то между ними как в количестве пуговок в кальсонах или как между остроконечниками и тупоконечниками на таинственном острове, куда случайно попал товарищ Гулливер.
— Товарищ Сталин — это товарищ Ленин современности, товарищ майор государственной безопасности — отчеканил «Чехов», увидев в отвороте пальто краповую петличку с желтым просветом и золотой звездочкой на ней, — учение Ленина-Сталина всесильно, потому что оно верно!
— Но почему у него петлицы? — неслись в голове у «Чехова» табуны мыслей шальных. — Двадцать первый век, петлиц ни у кого нет, даже у почтальонов. Тем вообще униформу разработали как сотрудникам с Принц-Альбрехтштрассе. И все спецслужбы с полицией переоделись в иссиня-черные мундиры, как в ведомстве одного товарища, какое-то время числившегося в первейших друзьях гениального Сталина. Да и кожаных пальто в их конторе пока нет. Была, правда, информация на сайте госзакупок, что их ведомство заказало тысячу черных кожаных пальто, да, вероятно, кто-то заметил это и дал укорот не в меру распоясавшимся внучкам Феликса Дзержинского, которые везде похваляются тем, что у них даже боевые генералы плачут как дети.
— Молодец, — сказал майор госбезопасности, — так где же Писатель?
— А вот он, в смирительной рубашке, — сказал Чехов.
— Буйный? — спросил майор.
— Они не буйные, товарищ, — засмеялся «Чехов», — просто не соглашается с тем, что у нас стало жить лучше, жить стало веселей. Вот, как согласится с этим, так мы ему смирительную рубашку и снимем. Э, вы чего там делаете? — всполошился агент, заметив, что два оперативника стали развязывать смирительную рубашку. — Что вы, черти, делаете, мне же отвечать перед вами придется.
— Не боись, лепила, — засмеялся майор, — отвечать ты будешь перед консилиумом психиатров, которым объяснишь, что откуда-то пришли черти, распаковали Писателя и запаковали тебя. Увидишь сам, как они отнесутся к твоим словам. Давайте, ребята, спеленайте его.
— Халат с него снимать? — спросил один из оперативников.
— Пусть будет в халате, — сказал старший, — возможно, сами психиатры задумаются, нормальны ли они для того, чтобы надевать этот халат.
На следующий день консилиум из светил современной психиатрии единогласно вынес вердикт «Чехову»: маниакально-депрессивный психоз циркулярного типа. Прогрессирующая паранойя.
С сочувственной улыбкой бывшие коллеги слушали умоляющий рассказ «Чехова» о том, что поздно ночью к клинике подъехал черный «воронок». Подъехавшие три сотрудника НКВД во главе с майором госбезопасности забрали больного и связали в рубашку дежурного врача.
— Вы мне не верите? — кричал «Чехов». — Я нормальный, такой же, как вы. Отпустите меня!
