Вскоре он на собственном опыте убедился: быть слепым не означает вообще ничего не видеть. Его зрение просто поменяло направление, переключившись с внешней, физической реальности на внутреннюю – реальность разума. Внутри него рождались новые мысли, а вместе с ними рождался и новый образ жизни. Мир стал тем, что он чувствовал, уже не отягощенный тиранией зрения.
Затем возникла настойчивая потребность заняться живописью. Как еще запечатлеть свое новое понимание, чтобы поделиться им? Он и понятия не имел, с чего начнет. Раньше, когда он прекрасно видел, ему и в голову не приходило взяться за кисть. Но в своем новом состоянии, среди визуальной тишины, он чувствовал безмерную нежность ко всему, что существует. Он словно прощал мир за все, чем тот был.
Итак, лица.
Когда они впервые появились на его холсте, он даже не понял, что изображает их. Это было… когда? Много лет назад. Утро началось с привычных действий: он провел руками по чистому холсту, примериваясь к очередной картине. Затем, почти вплотную прильнув к мольберту, начал писать. Он работал над картиной так же, как вол тянет плуг, целиком сосредоточиваясь на том, что у него под носом. Только вместо комков земли это были участки холста. Он живописал начавшийся день так, как ощущал его: ностальгически, с оттенком беспокойства и скуки. Использовал оттенки синего и зеленого для кругов и квадратов. Изображенные им формы означали здания, стоявшие косо, словно тяготение по-разному действовало на каждое из них. Он почти вошел в состояние транса, как вдруг волшебство оборвалось. За его спиной кто-то стоял.
– Кто эти люди?
Клэр. Та, что всегда приносила ему полуденную еду. Она поставила поднос на рабочий столик, где Паппи держал свое хозяйство: банки с кистями, тюбики с красками, растворители и масла. Все это было расставлено и разложено в определенном порядке, чтобы он мог не задумываясь найти любую вещь.
– Какие еще люди? – резко спросил он, недовольный тем, что Клэр прервала его размышления.
Казалось, от него что-то скрывали.
– Не прикидывайся, – сказала Клэр.
– Я и в самом деле не знаю, о чем ты говоришь.
Перед глазами мелькнула серая полоса. Клэр указывала на холст.
– Люди, которых ты изобразил. Они какие-то странные.
– Расскажи, что ты видишь?
– Ты действительно не знаешь? – В ее голосе появилось раздражение. Новая картина явно чем-то задевала ее. – Они повсюду.
– Тебе это не нравится.
– Ты никогда не спрашивал моего мнения.
– А сейчас спрашиваю.
– Нет, совсем не нравится, – помолчав, ответила Клэр.
Она ушла. Паппи понял, в чем дело. Он был проводником. Через него говорил мир. Нет, не мир, а какой-то невидимый, скрытый план бытия. Делало ли это его сумасшедшим? Ему было все равно. Он понимал: сегодняшняя картина – лишь проблеск. Что-то вроде… прочистки горла перед тем, как оттуда вырвутся настоящие слова.
Чем были эти лица? Душами мертвых? Тенями тех, кто еще не родился? Кем были эти люди, выглядывавшие из домов, с деревьев, с поверхности океана, со звезд?
После реакции Клэр Паппи решил молчать о лицах. Ему было не о чем беспокоиться; никто не обращал внимания на его творчество. Он был частью сообщества, в котором жил: старый слепой чудак, заполнявший холсты разной чепухой, что приходила ему на ум. Такое положение вещей вполне устраивало Паппи, хотя ему часто недоставало того, кто был бы способен понять смысл его живописи.
И такой человек появился.
Он помнит, когда Тия впервые приехала. (Десять лет назад? Пятнадцать? Сейчас уже и не вспомнить.) Какой молоденькой она была, какой неуверенной – но одновременно в ней был характер, а внутри – духовный голод. Все это отражалось в ее голосе, но не только. Паппи чувствовал, что Тию окружает зона бурлящей энергии, похожая на гудящий пчелиный рой. Она рассказала, что изучает в университете эстетику и в дальнейшем намерена открыть художественную галерею. О нем она узнала от своих друзей, а те – от своих и так далее. Словом, непонятно как. Казалось, она нашла Паппи инстинктивно, по воле судьбы. Тогда он не поверил ее словам. Он не питал неприязни к просперианцам; раньше он их ненавидел, но то время давно прошло. Однако новая жизнь не сделала его доверчивым глупцом. «Что ты ищешь?» – спросил он Тию. Разговор происходил в переулке, где он сидел, подставив лицо солнцу. Там Тия и нашла его, присев рядом. Услышав вопрос, она некоторое время сосредоточенно ковыряла землю носком туфли, потом призналась, что сама не знает, но поймет, когда увидит.
В тот день Паппи спровадил ее. У него не было времени на подобные глупости. Он не строил иллюзий насчет того, будто девица, воспитанная и обученная по всем стандартам просперианского общества, избалованное чадо богатеньких родителей, сумеет понять ценность того, что он делает; что его картины пробудят в ней какие-нибудь мысли. Он пишет картины не для кого-то, а для себя. Мир может думать об этом что угодно – ему все равно. Девчонка, которой некуда девать деньги. Да что она вообще знает о жизни?
