Через неделю Тия приехала снова, и он опять спровадил ее. И на третий раз тоже. На четвертый он сдался. Она явно не собиралась оставлять его в покое; лучше поскорее покончить с этим. (Паппи не хотел признаваться сам себе, что ждал ее приездов. Клэр тоже ждала и иногда присаживалась вместе с ними на дворовую скамейку.) Он повел Тию в мастерскую. Та увидела пустые стены (все картины он убрал заранее). Паппи уселся за мольберт.
– Ну и что ты думаешь? – спросил он.
– О чем?
– О картине, разумеется.
– Но на холсте нет ни одного мазка.
Тия говорила правду. Холст был пустым.
– Кое-что есть. – Паппи указал на дальний конец комнаты. – Там стоит стул. Видишь?
– Откуда вы об этом узнали?
– Стул всегда там стоит. Тащи его сюда. – (Тия послушно принесла его и поставила позади мольберта.) – Что стоишь? Садись.
Кажется, она угадывала его намерения. После нескольких встреч у Паппи сложилось более четкое представление о ней. Любопытная, не лишена скептицизма, быстро соображает. Привыкла все раскладывать по полочкам. И этих полочек внутри ее не счесть. Большие, средние, маленькие.
– Я должна сидеть неподвижно?
– Это не обязательно, но со стула не слезай. И не подглядывай.
– И долго мне сидеть?
– Вопросы, вопросы, – проворчал он.
Так они провели остаток этого дня и два следующих. Текли часы, но Тию это не тяготило. Ей не требовалось принуждать себя к сидению на месте. Она не испытывала неловкости. Оба словно заключили дружеское соглашение: «Ты будешь сидеть, я буду писать картину, а потом посмотрим, что получилось». Тия ни разу не заикнулась о том, как это нелепо – позировать слепому художнику, и не попросила разрешения взглянуть на холст. И ничего не сказала о странной манере его работы. Паппи надолго замирал над холстом, не касаясь его кистью, а когда вновь принимался за дело, широкие мазки ложились произвольно, словно он красил стену. Тия стойко молчала.
– И как успехи? – как-то раз во время обеда спросила Клэр.
Вопрос был задан в присутствии всех, кто находился за столом, включая новую девушку, назвавшуюся Джесс.
– Работаю, – коротко ответил Паппи, зачерпывая суп. – Пробую кое-что новое.
– Меня ты никогда не просил позировать, – сказала Клэр.
Паппи улыбнулся так, чтобы видели все:
– А мне этого не требовалось. Я и так отлично тебя понимаю.
– Ты излишне самоуверен, – усмехнулась Клэр.
Картину он закончил на следующий день, уже под вечер. Сунул кисть в банку, отложил палитру. От утомления кружилась голова. Ему казалось, будто он три дня подряд стоял в спокойном центре бурлящего шторма. Выждав немного, он спросил Тию:
– Хочешь посмотреть?
Он услышал скрип стула. Тия подошла и встала рядом:
– Это я?
Ее голос звучал неуверенно.
– А кто же еще?
Слои темных и светлых тонов. Точки застывшей краски, соединенные тончайшими нитями наподобие нейронов. Неистовые, эмоциональные полосы цвета идут рядом, изгибаясь, и уходят друг в друга, словно вихревые потоки. А под всем этим – синева безмятежного океанского простора, невероятно глубокая, пронизанная темно-синими, почти черными нитями, складывающимися в нечто вроде железной сети. Чернота боли, которую, правда, нельзя назвать невыносимой. Это была глубинная структура картины, источник ее силы.
– Это ты, – сказал Паппи. – Здесь все твое настоящее, все, что случилось с тобой в прошлом, и все, что произойдет в будущем.
Тия молчала. Паппи ждал. Она стояла не шелохнувшись, но он чувствовал, как струятся волны ее энергии. Прошло еще какое-то время, и вдруг Тия вздохнула и сдавленно застонала.
– Это я, – прошептала она. – Это я, это я…
Она бросилась к Паппи на шею и заплакала.
Тия стала частью его жизни. Не так, как бывает со взрослой дочерью, вдруг разыскавшей отца, хотя «родительское» начало тоже присутствовало. Может, это больше напоминало отношения престарелого дядюшки и любимой племянницы? На все вопросы Паппи отвечал кратко: они понимают друг друга на глубинном уровне, без всяких умствований. Две родственные души, случайно столкнувшиеся в этом мире.
Она смотрела, как работает Паппи. Это позволялось только ей; всех остальных Паппи бесцеремонно выгонял из мастерской. Его очень занимало то, что она никогда не просила разрешить ей поработать с кистью и красками и отказывалась брать уроки живописи, которые он предлагал. Но постепенно Тия перестала быть наблюдательницей и стала высказывать свои соображения, а иногда и критические замечания. Она могла сказать: «Этот оттенок красного слишком яростный», или «Не понимаю, почему ты застрял в этом углу», или «Ты сегодня выдохся. Пожалуй, стоит сделать перерыв». В ее словах не было безапелляционности; она говорила то, что видела, констатировала факты. Очень часто Тия оказывалась права, а если даже нет, ее слова заставляли Паппи глубже задумываться о своем творчестве. Образно говоря, смотреть на свои картины другими глазами.
